— Нет уж, пишите сами. Я пойду, — заторопилась девушка.

Кудрявый пытался ее удержать, но не сумел.

— Скажите хотя бы, как ваша фамилия? А то потом не найдешь вас там, на трассе.

— Найдете, если поищите, — засмеялась девушка.

Творческая тишина исчезла. Ее вытеснил шум, все развеселились. Печалился один Потороко.

— Газетчики, а фамилию не узнали. Попробуй ее теперь найти на трассе. Ну, кто она, я вас спрашиваю, такая веселая, такая ласковая.

* * *

В клубе, наряженном в кумач, открылась конференция стахановцев строительства. Выбрали президиум, заслушали доклад о пятилетнем плане и об итогах работы на строительстве за квартал.

После перерыва, когда все снова успокоилось в зале, председатель поднял к глазам записочку и, заулыбавшись, объявил:

— Первое слово предоставляем бригадиру комсомольско-молодежной бригады Марусе Калитенко!

На трибуну взошла румяная и рослая девушка в нарядном шелковом платье. Спокойно выждав минуту, она наклонилась к залу и громко, звучно заговорила:

— Товарищи! Я привезла вам привет от коллектива двенадцатого участка и рапорт о досрочном выполнении нашего плана по земляным работам. Я хочу вам рассказать, как мы предполагаем досрочно выполнить задание нашего правительства и что нам мешает.

ДЕНЬ ТРЕХ ПРАЗДНИКОВ

Мороз все усиливался, крепчал, обжигая лицо. Нина торопилась, почти бежала и, не угадывая в темноте неровностей дороги, спотыкалась и взмахивала руками. На полпути она вспомнила, что пирог — великолепный юбилейный пирог, по поводу которого она выслушала столько советов, — остался в духовке плиты и мог подгореть. Подружки, помогавшие ей в приготовлениях, не знают об этом и, наверное, не догадаются его вынуть. С минуту она колебалась — вернуться ей или все-таки бежать на завод. Нахмурившись, она продолжала путь, досадуя, что Сергей с его всегдашними затеями заставил ее оторваться от домашних хлопот, когда дорог каждый миг. Досада нарастала в ней по мере приближения к заводу, и, шепча: «Ох, и попадет же тебе сейчас!» — она уже не думала, как час назад, что в этот дважды праздничный день надо беречь хорошее настроение.

Чувство досады чудесным образом испарилось, едка она вошла в цех, которым гордилась, пожалуй, больше, чем кто-либо на заводе. Полгода назад фрезеровщик Смелов — ее Сергей — перешел на четыре станка. Детали, которые он вырабатывал, предназначались к переходу на массовый выпуск продукции, некоторые из них изготовлялись еще в порядке опыта. Его станки отделили перегородкой от остальных участков огромного механического цеха, и образовавшийся новый цех стали для краткости называть по имени его единственного работника — «смеловским».

Нина очень любила смотреть, как Сергей работает, но чтобы при этом он не замечал ее. Это неизменно вселяло в нее спокойствие, какую-то вместе с тем приподнятость и горделивую радость. И теперь она стояла в дверях, уже позабыв о досаде, торопливо стирая с ресниц подтаявший иней. В цехе было просторно и светло от нескольких солнц — больших электрических ламп. Свет играл на движущихся округлостях и плоскостях станков, ровно лежал на блистающе-чистом полу и на белых стенах. На одной из стен алело знамя с надписью: «Лучшему фрезеровщику города и края», с древком, склоненным к Смелову. Вокруг по-особенному пахло металлом и машинным маслом. Ей нравился этот смешанный запах, и она с удовольствием его вдыхала.

Станки мягко шуршали и повизгивали, словно ведя разговор со своим хозяином, покорные и довольные им. А он — в синем, ладно облегавшем плотную фигуру комбинезоне, с непокрытой пышноволосой белокурой головой, расхаживал среди них неторопливо, спокойно и уверенно. Остановился у одного станка, снял обработанную деталь, поставил новую — станок звонко запел на высокой ноте. Перешел ко второму станку, изменил операцию — станок отозвался на это каким-то птичьим воркованьем.

За всеми этими согласными шумами Нина различила негромкий человеческий голос: Сергей пел «Темную ночь» — песню, любимую в их небольшой семье.

«Вот чем занимается он на работе, песни поет! Рабочий-инженер, рабочий-профессор…» Эти слова сказал однажды о Сергее начальник цеха Горяинов на каком-то митинге. Она повторила их и, засмеявшись, гордая и счастливая, подошла и по-ребячьи тронула его за плечо. Сергей обернулся, блеснули его глаза, он широко, всем лицом улыбнулся и тут же отвернулся к станкам. Она знала, что совсем он от них не оторвется, даже для нее. И знала, что говорить с ней он почти не станет — он был молчалив даже дома. Молчаливость Смелова известна была и на заводе, и приятели, близко знавшие его семью, шутили, что говорит за себя и за Сергея в жизни она, подвижная, неугомонная Нина.

— Хозяин, — окликнула она, — я специально прибежала сказать тебе: уже половина девятого.

Улыбаясь, он показал ей на свои ручные часы, на хронометр у станка и на часы настенные: чего-чего, а часов у него хватает! И ей пора бы уже знать, что за временем он привык следить по секундам.

— Молчи, хозяин, не возражай! — сказала она, шагая за ним по цеху, хотя он ничего и не говорил. — Ты прекрасно знаешь: я прибежала не просто сказать тебе, сколько сейчас времени. Помни, какой сегодня день! Ты должен явиться домой сразу, как только кончится смена. И вообще, ты мог бы сегодня уйти пораньше ради такого случая. Однако ладно — ничего уж с тобой не сделаешь. Вечер начнем в десять — успеем выспаться, завтра воскресенье… Не вздумай только повторить то, что ты сделал пять лет назад. Это было бы нехорошо по отношению к нашей семье и к гостям. Надеюсь, ты не забыл, какие у нас сегодня гости?

Он шел от станка к станку, не прерывая размеренного ритма работы, и согласно кивал кудрявой головой, что означало: «Помню, какой сегодня день. Празднуем мои именины и пятилетие нашей с тобой свадьбы. Помню, каких позвали гостей».

— Значит, мы договорились? — спрашивала она, с трудом преодолевая желание обнять его.

Он наклонился снять деталь и поставить новую. Прямого ответа на вопрос не последовало, он только сказал:

— Все будет хорошо, не надо волноваться…

Но она и не ждала большего, считая, что вполне договорилась с ним.

— Ты отнял у меня двадцать минут, а в духовке горит пирог, — сказала она, сияя. Она могла бы отдать ему разом и всю жизнь. — Я не могла не прибежать. По правде сказать, мне просто очень захотелось на тебя взглянуть. Ты один тут целую смену, именинник! И потом, у меня стало неспокойно на душе. Я вспомнила, что ты был такой озабоченный с утра… Ну, не косись на меня так — ухожу, ухожу! Но смотри, если только пирог пропал, то и ты тогда пропал, хозяин!..

Никак нельзя было обнять его здесь: строгие правила поведения мужа на работе Нина знала и сама поддерживала. Она ограничила себя тем, что коснулась рукой его щеки. На мгновение он приник к ее ладони — мягкой и теплой, пахнущей чем-то вкусным — наверное, юбилейным пирогом. Улыбнувшись еще, она убежала — легкая и нарядная, в новом платье и меховой шапочке.

Он продолжал работу, и в быстрых, четких его движениях не было ничего случайного и лишнего. Улыбка на лице исчезла, будто ее унесла Нина. Лицо стало серьезным и сосредоточенным — более серьезным и сосредоточенным, нежели до прихода жены. Он думал о том же, о чем думал и до ее появления. Она не знала всего: этот день, помимо семейного праздника, был для него особо значителен. Он не говорил ей этого, чтобы не объявлять того, что еще не сделано, не трубить победу раньше времени. И кажется, поступил правильно: такая осмотрительность оказалась совсем не лишней.

На минуту он представил себе, как хлопочет сейчас Нина вокруг праздничного стола. Немедленно же рядом с ней возник, неотделимый от нее, четырехлетний Валерик — маленькая копия своей живой и черноглазой матери.