Насколько спокойным казался Смелов внешне, настолько неспокойно было у него на душе. Хорошо, что Нина только смутно почувствовала, но до конца не разгадала его состояния. Это станки, милые друзья, помогли ему — иначе пришлось бы разговаривать с ней, и она, понимавшая все с полуслова, прочла бы в его глазах, услышала бы между фразами то, что он хотел скрыть от нее.
С неделю назад, сидя над расчетами новых приспособлений, еще более увеличивавших его выработку, Смелов надеялся, что выполнить задуманное ему вполне хватит времени. Но одно из приспособлений, сложное в конструкции, до сих пор не удалось ввести в действие, и сейчас он доподлинно знал, что ему не хватает, по крайней мере, двух часов — целых ста двадцати минут, или семи тысяч двухсот секунд. Значит, он сможет закончить смену лишь к половине двенадцатого. И, значит, как видно, повторится то, что было пять лет назад, о чем напомнила ему Нина.
Тогда, в этот же самый день, Смелов стоял на стахановской вахте, объявленной на заводе. Смена приближалась к концу, и он готовился к скорому возвращению домой — отпраздновать именины и свадьбу. Так уж они договорились тогда с Ниной: в одном скромном, под стать суровому времени вечере совместить два торжества.
Завод выполнял в те дни фронтовой заказ. Обстановка усложнилась: три закадычных его друга ушли на фронт, и с ними еще многие. Людей не хватало, оставшиеся в цехах взяли на себя трудовую ношу тех, кто ушел воевать. Сергей, изготовлявший ответственную и сложную деталь, перешел на два станка и вместе с другим фрезеровщиком старался расшить «узкое место», каким называли эту деталь. В разгаре вахты, когда выработка его уже превзошла показатели по обязательству и он считал, что свой долг выполнил, неожиданно заболел его напарник. Конечно, он взялся отработать и за себя, и за вышедшего из строя товарища. Нина и гости напрасно прождали его, он не пришел в ту ночь домой, как не пришел и на следующий день, и на вторую ночь. Разумеется, Нина поняла, почему он поступил так, а не иначе. Но человеку не чуждо ничто человеческое, и она все-таки втайне безмолвно была огорчена.
Такое же огорчение ей предстояло и теперь. Это волновало Смелова: скупой на слова, сейчас он готов был произнести перед ней целую речь. Он хотел бы сказать Нине, что прожитые ими совместно пять лет были трудными, но славными и достойными, — никто не мог упрекнуть, что они жили неправильно. Все было чисто и ясно в их семье, и главное состояло в неписаном, даже не высказанном уговоре — всегда и во всем помогать друг другу.
Да, война теперь осталась позади. Вот и два его закадычных друга вернулись с фронта. Третий не вернулся — остался лежать под гранитным монументом в братской Чехословакии… Но и те, кто вернулся, и те, кто во время войны оставался в тылу, — все кругом очень переменились за эти пять-шесть лет, даже с виду. Он, Смелов, знает это по себе: то, сколько делал каждый и он сам раньше, кажется теперь совсем малым и несовершенным. Надо делать во много раз больше и лучше! Народ, как огромный силач-великан, засучив рукава, поднимает свое хозяйство по планам новой пятилетки! И память о тех, кто не вернулся, о друзьях, которые отдали за тебя жизнь, требовательно зовет, чтобы ты не остался перед ними в долгу.
Нина однажды правильно сказала: все как будто и в самом деле довольны им; вот и переходящее знамя не отбирают у него уже три года. Правильно и то, что он, Смелов, научился лучше работать: искусней стали руки, богаче опыт, зорче глаза, глубже и пытливей мысль. Теперь он вполне справляется с четырьмя станками и подумывает о пятом — все это так. Но сам-то он собой еще недоволен, да и будет ли когда-нибудь довольным — неизвестно. И разве можно быть довольным собой, когда ясно предвидишь, что можно сделать еще больше в будущем.
Будущее! Это слово неизменно рождает другое: сын. Смелов улыбается. Мальчишка сладко спит сейчас, держа ладошку под пухлой щечкой, погруженный в свои удивительные ребячьи сновидения. Он дал ему твердое отцовское слово: разбудить его сегодня, когда соберутся гости. Валерик тоже хочет принять участие в семейном торжестве и втайне заучил какое-то стихотворное приветствие отцу-имениннику. А ему, мальчишке, неведомо, что его тоже ждет подарок: взаправдашний маленький электрический поезд, на досуге сделанный отцом. Он стоит там, готовый к отправлению, — мальчишка повернет выключатель, вспыхнут огни поезда, и он понесется по рельсам, протянутым в комнате. И ярче любых огней загорятся широко раскрытые изумленные глаза паренька.
— Сынок, дорогой! Прости меня, что не сдержал я своего слова, — шептал Смелов. — Не огорчайся. Мы все поправим. И мама пусть не огорчается. Все будет в порядке…
Губы его шевелились, а рука спокойно и быстро вынимала готовую деталь из гнезда станка. Деталей кругом было множество, они лежали высокими штабелями, и уже (в который раз!) молчаливые приемщики вывозили их на тележках…
В половине десятого к Сергею зашел Горяинов — начальник цеха, давнишний друг, они и жили в одном доме в соседних квартирах.
— Ты что, Сергей? — сказал он. — Смена давно кончилась. С тебя вполне хватит: восемнадцать норм, как и обещал вчера. Это, брат, изрядный довесок к твоим четырехзначным процентам! — Он стал к сменному станку — принять очередную деталь. — Нина только что звонила: торопит. Сворачивайся, и пошли. Десять минут имеем на ходьбу и двадцать на то, чтобы побриться, надушиться и одеться по-парадному.
— Не трогай, Виктор, — отозвался Смелов и сам принял деталь. — Я тебе вчера не все сказал. Признаться, хотел и тебя немного удивить. Сегодня дело не только в восемнадцати нормах, — сегодня… Одним словом, мне нужны еще два часа, и я прошу их у тебя. Понимаешь, получилось не совсем так, как я предполагал, и поэтому я не могу сейчас уйти, хоть меня и ждут.
Он продолжал работу, будто все уже было ясно и согласовано. Горяинов пытливо посмотрел на него и вдруг стукнул себя ладонью по лбу.
— Ты подумай, а! Действительно, удивил!.. Так это сегодня? Ты сейчас, сегодня кончаешь?.. Вот это да! Да я тебя расцелую, не то что потерплю два часа! — Он шагал по пятам за Сергеем, двигавшимся от станка к станку. — Но, представь себе, чуял я, что ты не все мне договариваешь. И Нина тоже почуяла. Она мне говорит: «Виктор! По-моему, хозяин мой опять придумал какую-то новость. Не подвел бы он с вечером, ведь много гостей придет. Петя Антонов на лыжах за сто километров с прииска из-за него притащился! Да и просто обидно мне. Проследи за ним — я на тебя очень надеюсь». Я ее, конечно, заверил: «Можешь надеяться, как на каменную гору…» Вот тебе и каменная гора!
— Ты друг мой и начальник, значит, кругом единомышленник, — улыбнулся Смелов. — Иди и подготовь Нину. Она, понятно, будет огорчена, но должна понять. И она поймет. Она у меня все понимает.
— Ох, попал я в историю! Понимает она, конечно, все. Но то, что причитается тебе под горячую руку, — падет на мою голову. Однако ладно! Для такого дела я согласен объясниться не только с твоей, но и с собственной женой.
Он засмеялся и ушел, оставив Сергея опять наедине со станками. Станки по-прежнему согласно шумели, пели и ворковали на разные голоса. Смелов двигался между ними удовлетворенный, лицо его посветлело.
В половине одиннадцатого в «смеловский цех» пришла девушка — дежурный диспетчер. Звонили из дома, беспокоятся и удивляются, почему его до сих пор нет.
— Если снова будут звонить — скажите, что волноваться не надо, все будет хорошо, — сказал Смелов.
Через двадцать минут девушка опять пришла, но ничего не сказала ему, только улыбнулась. Он отозвался тем же, подумав, что Горяинов, как видно, до сих пор ничего не нашелся сказать Нине.
Работа продолжалась. Станки пели, разговаривали, успокаивая его. Штабеля деталей снова выросли в цехе. Он ходил от станка к стайку, и со стороны показалось бы, что человек этот, прислушиваясь, играет изощренно чуткими пальцами на каком-то огромном и сложном музыкальном инструменте.
…Последнюю деталь он вынул в половине двенадцатого. Сергей глубоко вздохнул, ладонью отер пот со лба и, выключив ток, остановил станки. В ушах еще продолжали раздаваться их голоса. Теперь надо было привести в порядок рабочее место, приготовить на завтра фрезерный набор — это еще несколько минут. Сейчас уже Горяинов, наверно, сказал что-нибудь Нине, и Сергею представилось ее грустное, помрачневшее лицо. Рядом с ней был сонный Валерик — разбуженный, но не отцом. И гости, наверно, разошлись, прождав столько времени, в недоумении: как пировать без виновника торжества и хозяина?
