Девяносто девять процентов такого населения с раннего детства до преклонного возраста были заняты решением трудной задачи, известной под названием «добыча хлеба насущного». В этой среде на основании сказок об искуплении появились святилища и храмы, дававшие пропитание ораве паразитов: попам, монахам и монахиням. Еда и размножение – простейшие занятия человеческого общества с момента его зарождения, тяготы добывания пищи, ухищрения корысти и дань страху – такова картина, которая наблюдалась на любом сколько-нибудь прогретом солнцем и плодородном клочке земли. Конечно, и там подчас встречались смех и шутки, короткие перерывы на праздники и яркое цветение юности, быстро гаснущей в мытарстве взрослой жизни, однако тон задавали подневольный труд, вызванные скученностью ожесточение и ненависть, и нескончаемая беспросветность нужды. К шестидесяти годам наступала дряхлость. Женщины превращались в обессилевших старух к сорокалетнему возрасту. Но эта утопийская низина, купавшаяся в лучах солнца и тоже явно плодородная, жила по другим законам. Здесь примитивная жизнь человечества с ее древними традициями, повторяемыми из поколения в поколение замшелыми шутками и легендами, приуроченными ко временам года праздниками, благочестивыми страхами и эпизодическим потворством слабостям, с ее куцей, но неуемной и по-детски жалкой надеждой, засильем нищеты и трагической безысходностью, такая жизнь здесь прекратилась, навсегда ушла из этого старого мира. Вал примитивной жизни отступил и исчез, в то время как солнце продолжало светить, а почва – сохранять плодородность.
Мистер Коттедж с благоговением осознал, насколько основательно за два десятка столетий была вычищена примитивная жизнь, как смело и грозно разум завладел душой, телом, жизнью и судьбой человеческого рода. Он понял свое положение существа переходного периода, глубоко укоренившегося в привычках прошлого, но открытого идее нового, чей утренний свет только-только забрезжил на Земле. Он давно понимал, что ненавидит и презирает вонючую крестьянскую жизнь, но теперь впервые осознал, какой глубокий страх испытывает перед крайне строгой утопийской жизнью, предстоящей землянам. Мир, расстилавшийся внизу, казался ему очень чистым и пугающим. Чем занимаются люди на этой далекой равнине? Как выглядит их повседневная жизнь?
Он достаточно повидал в Утопии, чтобы знать: вся земля внизу будет напоминать цветущий сад, любая природная красота будет замечена и развита, любое врожденное уродство – исправлено и преодолено. Здешние люди способны работать во имя красоты, бороться за нее – этому его научила встреча с двумя утопийцами, ухаживавшими за розами. Туда-сюда сновали люди, отвечавшие за питание и жилье, а также те, что направляли общий ход жизни, благодаря кому экономический механизм работал настолько слаженно, что ниоткуда не доносилось дребезжания и скрежета внутреннего разлада, составлявших лейтмотив земной жизни. Вековые экономические споры и эксперименты подошли к концу, был найден правильный путь. И население Утопии, сократившееся в какой-то момент всего лишь до двухсот миллионов человек, теперь снова устойчиво росло темпами, соразмерными приросту ресурсов человечества. Избавившись от тысяч зол, которые неизбежно выросли бы вместе с увеличением численности населения, человечество обрело возможность подлинного роста.
Внизу, на окутанной голубой дымкой огромной равнине, почти все, кто не был занят производством продуктов питания, архитектурой, здравоохранением, просвещением и координацией действий, занимались творческой работой. Они непрерывно изучали внешний и внутренний мир в ходе научных исследований и в процессе художественного творчества. Они непрерывно вносили все новый вклад в коллективную власть над жизнью или осознанную ценность жизни.
Мистер Коттедж привык думать о жизни в своем мире как о бешеной гонке изобретений и открытий, однако теперь он видел, что прогресс, достигнутый на Земле за сотни столетий, не мог сравниться даже с одним годом мощного, организованного движения вперед миллионов связанных между собой умов. Знание росло здесь с огромной скоростью, и тьма улетучивалась подобно тому, как в ветреный день уносится тень от облака. Люди в долине получали минералы из глубоких недр планеты, плели тонкие сети, чтобы поймать в нее солнце и звезды. Жизнь шла здесь вперед шагами, размах которых страшно было себе вообразить. Страшно потому, что в голове мистера Коттеджа и многих думающих людей его мира засело убеждение, что однажды все будет познано и научный прогресс прекратится. И уж тогда человек заживет счастливой жизнью.
Идея прогресса плохо укладывалась в голове. Мистер Коттедж всегда думал об Утопии как о царстве безмятежности, где все устоялось раз и навсегда. Даже сегодня равномерная дымка над долиной выглядела безмятежной, однако он знал, что это спокойствие мельничного лотка, в котором вода, казалось бы, не движется вообще, пока быстроту ее движения не выдаст пузырь, клочок пены, ветка или листочек на поверхности.
Интересно, каково жить в Утопии? Жизнь здешних людей, должно быть, напоминала жизнь успешных артистов и научных работников этого мира, непрерывное бодрящее открытие чего-то нового, постоянные вояжи в незнакомое и неизведанное. Для отдыха от дел местные жители путешествуют по планете, в Утопии много любви, смеха и дружбы, а общественная жизнь обильна, проста и непринужденна. Игры, не включавшие в себя физическую силу и ловкость, заменявшие недоумкам пытливость и умственный труд, полностью изжили себя, однако многие подвижные игры сохранились для веселья и проявления физической удали. Воистину хорошая и даже завидная жизнь для тех, кто к ней приучен.
И надо всем этим стоит радостное ощущение пользы, имеющей бесконечное количество следствий. Их любовь, несомненно, элегантна и красива, хотя, возможно, несколько сурова. На этой далекой равнине вряд ли часто встречается жалость или мягкость. Какими бы умными и красивыми ни были эти люди, жалостливыми их не назовешь. Да и не нужны им такие качества.
Однако Лихнис, похоже, добрая душа.
Хранят ли они верность, нужна ли она им, как влюбленным на Земле? Что представляет собой любовь в Утопии? Влюбленные и здесь по-прежнему шепчутся в темноте. В чем суть здешней любви? В том, что тебя предпочли другим, в сладкой гордости, во вкусе победы, в необыкновенной удовлетворенности тела и души?
Каково быть любимым одной из утопийских женщин? Ощутить ее горячее лицо рядом со своим, почувствовать, как ты ожил от ее поцелуя?
Мистер Коттедж, босой и во фланелевом костюме, присел в тени каменного колосса. Он чувствовал себя на вершине плотины крошечным заблудившимся насекомым. Ему представлялось невозможным, чтобы победоносный род утопийцев когда-то отказался от своего подавляющего господства над материальным царством. Этот мир взобрался на головокружительную высоту и все еще продолжал подъем. Утопия, несомненно, надежно закрепила свои достижения. При этом эта потрясающая надежность и владычество над природой достигнуты за недолгий промежуток в три тысячи лет.
Утопийцы не могли в корне изменить свою природу за такой короткий период. По сути, они оставались племенем каменного века: прошло меньше двадцати тысяч лет с того времени, когда они ничего не знали о металлах и не умели ни читать, ни писать. В глубине их естества спрятаны подавленные, не давшие всходов семена гнева, страха и раздора. В Утопии наверняка встречалось еще много беспокойных и непослушных душ. Евгеника сделала здесь лишь первые шаги. Он вспомнил горящее интересом, прелестное личико девочки, беседовавшей с ним под светом звезд в первый вечер после его прибытия в Утопию, и оттенок романтического рвения в ее голосе, когда она спросила, правда ли лорд Барралонга такой непокорный и сильный человек.
Будоражит ли дух романтики воображение местных жителей? Возможно, да, но только впечатлительной молодежи.
Выдержит ли этот колоссальный порядок какой-нибудь мощный удар или период замешательства? Не наскучит ли здешней системе образования задача поддержания дисциплины и не поддастся ли тяге к экспериментам? Не ждет ли местное человечество неожиданный поворот событий? Что, если утопийцев заразит религиозный пыл отца Камертонга или неизлечимая жажда авантюрных предприятий мистера Айдакота?
