– Такие вещи всегда выглядят красивее в учебниках истории, чем на самом деле, – немного подумав, сказал мистер Коттедж. – Вы слышали речь мистера Айдакота? Он говорил последним из землян.

– Он высказывал романтичные мысли, но вид у него совсем неромантичный.

– Мистер Айдакот вел на Земле вполне романтичный образ жизни. Храбро сражался на войне. Попал в плен и чудом бежал. Его буйное воображение – причина смерти тысяч людей. Вскоре мы увидим еще одного романтика в лице лорда Барралонги, которого сейчас везут сюда. Он невероятно богат и любит поражать людей своим богатством – совсем как это представляете себе вы.

– Разве это не поражает воображение других?

– Романтика и реальность – разные вещи. Лорд Барралонга один из тех беспутных, нечестивых толстосумов, что надоели самим себе и жутко надоедают другим. Им нравятся броские, пошлые эффекты. Этот человек раньше работал помощником фотографа, а когда в нашем мире изобрели кинематограф, стал подрабатывать актером кино. Он быстро освоил эту сферу отчасти по воле случая, отчасти за счет безжалостного обмана различных изобретателей. Затем занялся спекуляциями – поставками и торговлей мороженым мясом, которое у нас перевозят на большие расстояния. Из-за него продукты стали для многих очень дороги, а для некоторых и вовсе недоступны, – таким образом он и разбогател. А все потому, что в нашем мире люди добиваются богатства, как правило, не службой ближнему, а тем, что что-нибудь у ближнего отбирают. Сказочно разбогатев, он оказал кое-какие своевременные услуги нашим политикам, и те сделали его лордом. Понимаете ли вы, о чем я говорю? Ведь ваша эпоха Смятения была такой же? Вы, очевидно, не подозревали, насколько она отвратительна. Так что извините, если я рассеял ваши иллюзии насчет эпохи Смятения и ее романтики. Я только что вышел из ее праха и беспорядка, шума и безответственности, ограничений, жестокостей и потрясений, из усталости духа, убивающей надежду. Вероятно, если мой мир так привлекает вас, у вас еще появится возможность рискнуть и отправиться в него, чтобы исследовать его неустроенность. Это было бы воистину нешуточным приключением! Кто знает, что может произойти между нашими мирами? Но, боюсь, он вам не понравится. Вы даже представить себе не можете, насколько грязен наш мир. За приключениями и романтикой шлейфом тянутся нечистоты и болезни.

Наступило молчание. Мистер Коттедж ушел в себя, девочка сидела и размышляла над его словами. Наконец, он снова заговорил.

– Хотите, я скажу вам, о чем думал, пока вы говорили?

– Да.

– Ваш мир – воплощение того, о чем миллионы грезили в древности. Он чудесен! Чуден, как небеса высоко над головой. Но мне страшно жаль, что со мной нет двух моих лучших друзей и они не могут увидеть то, что вижу я. Очень странно, что я так много о них думаю. Один из них, увы, уже покинул пределы всех вселенных. Но второй все еще жив в моем мире. Вы, милая моя, ученица. Мне кажется, в вашем мире никто не прекращает учиться, однако в нашем мире те, кто стремится к знанию, стоят особняком. Мы втроем дружили, потому что продолжали учиться и не успели угодить в жернова бессмысленного, изнурительного труда, но мы были счастливы, быть может потому, что были отчаянно бедны и нередко вместе голодали. Мы любили говорить и спорить в частных беседах и в студенческом клубе, обсуждать неустроенность нашего мира и как ее однажды преодолеть. Была ли жизнь ваших студентов эпохи Смятения такой же интересной, нищенской и полной надежд?

– Продолжайте, – попросила девочка, не сводя глаз с размытого темнотой профиля мистера Коттеджа. – Я читала в старых романах именно о таком мире голодающих студентов-мечтателей.

– Каждый из нас троих считал, что высшим велением нашего времени является просвещение. Мы не сомневались, что это лучшее поприще, какое могли для себя избрать. Мы каждый по-своему постарались вступить на него, у меня это получилось хуже всех. Жизнь развела меня и друзей в стороны. Они редактировали известный ежемесячный журнал, объединявший мир науки. Кроме того, мой друг предоставлял свои услуги основательной и придирчивой издательской компании, редактировал для них школьные учебники, вел учительскую газету, вдобавок инспектировал школы для нашего университета. Он не заботился о заработках и доходе, так и не вылез из бедности, зато издатели неплохо на нем нажились. Он всю жизнь посвятил непрерывной службе и упорному труду на благо образования. За все время ни разу не взял отпуск хотя бы на месяц. Пока он был жив, я мало что знал о его деятельности, но после его смерти слышал от учителей школ, которые он инспектировал, и авторов книг, кому помогал советом, о неизменно высоком качестве его услуг, о том, с каким терпением и любовью он относился к своей работе. Утопия, где вам так сладко живется, создана подвижничеством таких людей, как он. Жизнь моего друга оборвалась при обстоятельствах, которые до сих пор терзают мое сердце. Он слишком упорно и долго работал при напряженных условиях, и ему некогда было взять отпуск. Его нервная система отказала с шокирующей внезапностью, его рассудок дал слабину, он впал в острую меланхолию и скончался. Так что все верно: старуха природа не ведает ни праведности, ни жалости. Он умер несколько недель назад. Наш общий друг, я и его жена, без устали ему помогавшая, – вот все, кто пришел на его похороны. Сегодня вечером я вспоминаю об этом событии с величайшим просветлением в уме. Не знаю, как поступают с умершими у вас, но на Земле их обычно закапывают.

– У нас их кремируют.

– Наши люди свободного ума тоже предпочитают кремацию. Прах нашего друга сожгли, мы стояли там, принимая участие в ритуальной службе по канонам нашей древней религии, в которую у нас больше не верят, и смотрели, как украшенный венками гроб проплывает мимо нас и скрывается за воротами крематория. Вместе с ним ушла большая часть моей молодости; я видел, как рыдает мой второй старый, дорогой друг, меня тоже душили слезы и мысли, что столь доблестная, бескорыстная, ревностная жизнь оборвалась так внезапно, жалко и незаслуженно. Священник зачитал длинные вздорные рассуждения богослова по имени Павел, под завязку набитые неудачными спорными аналогиями и суконными сентенциями. Как мне хотелось, чтобы вместо мыслей этого хитренького старца мы могли бы послушать рассказ о подлинном благородстве нашего друга, о том, с какой гордостью и упорством он работал, как ненавидел торгашество. Он всю жизнь посвятил построению такого мира, как ваш, и все же я сомневаюсь, что он мог себе представить, что однажды определенно наступит жизнь более чистая и благородная, чем его тяжкая доля, чем тяжкий труд его собственной жизни. Он жил верой. И слишком на нее полагался. В его жизни было мало солнечного света. Если бы он мог быть здесь со мной и со вторым другом, который так горько его оплакивал, если бы они оба могли оказаться здесь, если бы я мог уступить им свое место, чтобы они могли увидеть, как я, реальное величие их бытия, воплощенное в великих плодах жизней, подобных их жизням, то я мог бы действительно порадоваться Утопии. Сейчас же я чувствую, будто трачу на себя сбережения, накопленные моим другом.

Мистер Коттедж вдруг вспомнил о юном возрасте своей собеседницы.

– Извините, дитя мое. Я слишком увлекся. Мне так понравился ваш добрый голос.

Девочка в ответ наклонилась и коснулась мягкими губами его вытянутой руки, после чего вдруг вскочила на ноги.

– Посмотрите на этот огонек. Вон там, между звездами!

Мистер Коттедж тоже поднялся.

– Это аэроплан с лордом Барралонгой и его спутниками. С тем самым лордом Барралонгой, что сегодня насмерть задавил человека! Какой он? Большой? Сильный? Непокорный? Величественный?

Мистер Коттедж, охваченный внезапным сомнением, посмотрел на повернутое к небу милое лицо девочки.

– Я с ним ни разу не встречался, но слышал, что это молодящийся плешивый невысокий человечек, страдающий от расстройства печени и почек. Недуг помешал ему обратить свою энергию на занятия спортом и удовольствия молодости и позволил сосредоточиться на приобретении собственности. Таким образом, он смог купить себе благородный титул, так поразивший ваше воображение. Пойдемте со мной, вы сами его увидите.