Взявшись за ручку двери, я услышал короткое восклицание, треск и удар. Когда же я открыл дверь, то очутился в водовороте воздуха и услышал звук разбитого стекла. Путешественника во Времени в лаборатории не было. Мне почудилось, что передо мной промелькнула неясная, похожая на призрак фигура человека, сидевшего верхом на вращающейся массе из черного дерева и бронзы. Фигура была настолько призрачной, что скамья позади нее, где лежали чертежи, была видна совершенно отчетливо. Однако едва я успел протереть глаза, как это видение исчезло. Пропала и Машина Времени. Дальний угол лаборатории был пуст, и там виднелось легкое облако оседающей пыли. Одно из стекол окна оказалось разбито.

Я стоял в изумлении. Я видел, что случилось нечто необычное, но не мог понять, что именно. Пока я стоял, дверь, ведущая в сад, открылась, и на пороге показался слуга.

Мы посмотрели друг на друга. В голове у меня мелькнула внезапная мысль.

— Скажите, мистер… вышел из двери? — спросил я.

— Нет, сэр, никто не выходил. Я думал, он здесь.

Я все понял. Рискуя рассердить Ричардсона, я остался ждать возвращения Путешественника во Времени, дожидаться его нового, может быть, еще более странного рассказа и образцов и фотографий, которые он мне обещал. Теперь я подозреваю, что никогда его не дождусь. Прошло три года со времени его исчезновения, и все знают, что он не вернулся.

У нас нет выбора — нам остается лишь гадать. Вернется ли когда-нибудь Путешественник во Времени? Может быть, он унесся в прошлое и попал к дикарям палеолита? Или в пучину мелового моря? Или оказался среди чудовищных ящеров и огромных земноводных юрского периода? Может быть, и сейчас — если слово «сейчас» здесь допустимо — он бродит в одиночестве по какому-нибудь кишащему плезиозаврами коралловому рифу или по пустынным берегам морей триасового периода? А может быть, он отправился в будущее, в эпоху расцвета человеческой расы, в один из менее отдаленных веков, когда люди еще оставались людьми, но уже разрешили все сложнейшие вопросы и общественные проблемы, доставшиеся им в наследство от нашего времени? Сам я не могу поверить, что наш век, век только что начавшихся исследований, бессвязных теорий и разногласий по основным вопросам науки и жизни оказался кульминационным пунктом развития человечества! Так, по крайней мере, я думаю. Что же до него, то он придерживался другого мнения. Мы не раз спорили с ним об этом еще до того, как была сделана Машина Времени, и он всегда скептически относился к прогрессу человечества. Развивающаяся цивилизация представлялась ему в виде беспорядочной груды материала, которая в конце концов должна рухнуть и задавить строителей. Но если это и так, все же нам ничего не остается, как продолжать жить, думая, что этого не произойдет. Для меня будущее неведомо, наполнено загадками и только кое-где освещено его удивительным рассказом. В утешение я храню два странных белых цветка, засохших и блеклых, с хрупкими лепестками, как доказательство того, что даже в то время, когда исчезли сила и интеллект человека, благодарность и нежность продолжали жить в его сердце.

© Перевод И. Гонтова, 2002

— Поговорим о попутчиках, — сказал Джим Бенделл с несколько смущенным видом. — На днях я подобрал одного человека, и он не походил на обычного парня. — Джим рассмеялся, но как-то неестественно. — Он рассказывал невероятные вещи. Большинство из них ведь говорит только о том, как потеряли хорошую должность и теперь стремятся найти работу на Западе. Они не знают, сколько народу живет здесь. Они думают, что эта огромная прекрасная страна необитаема.

Джим Бенделл — агент по продаже недвижимости, и я понял, о чем пойдет речь дальше. Это его излюбленная тема, знаете ли. Он действительно обеспокоен положением с земельными участками в нашем штате. И при этом любит порассуждать о нашем прекрасном крае, хотя никогда не уезжает далеко от города. Пустыня его пугает. Так что я поспешил вернуть его к начавшемуся было рассказу.

— И что он заявлял? Будто он старатель, который не может найти земли для изысканий?

— Это не смешно, Барт. Нет, он даже ничего не заявлял. Он не заявлял — просто рассказывал. Видишь ли, он не говорил, что это правда, он только рассказывал. Это не дает мне покоя. Я знаю, что это не может быть правдой, но как он это рассказывал. О, я не знаю…

Я понял, что он в затруднении. Джим Бенделл обычно говорил на очень чистом английском — и всерьез гордился этим. Если он запинается, то, значит, по-настоящему обеспокоен. Как в тот раз, когда принял гремучую змею за палку и хотел положить в огонь.

Джим продолжал:

— И еще его странная одежда. Она выглядела как серебряная, но была легкой как шелк И в ночи она немного светилась.

Я подобрал его в сумерках. Именно «подобрал». Он лежал в десяти футах от обочины Южной Дороги. Сначала я подумал, что кто-то сбил его и не остановился. Видишь ли, было не очень хорошо видно. Я поднял его, положил в машину и тронулся. Мне надо было проехать еще три сотни миль, и я рассчитывал оставить его в Уоррен Спринге, у доктора Вэнса. Но он пришел в себя через пять минут и открыл глаза. Он огляделся вокруг, рассмотрел машину, потом взглянул на Луну.

— Слава Богу! — сказал он, и только затем посмотрел на меня. Это привело меня в шок Он был красив. Нет, он был прекрасен.

Нет, даже не так. Он был восхитителен. В нем было шесть футов и два дюйма, как мне кажется, волосы коричневые с красно-золотистым оттенком. Они напоминали тонкую проволоку, но курчавились и изгибались. Его лоб был широк, вдвое шире, чем мой. Черты лица оказались изящными, но потрясающе выразительными, глаза были серые, почти стального цвета и куда больше моих. Его костюм напоминал купальный в паре с пижамными брюками. Руки — длинные и загорелые, как у индейца. Но он был белым, а загар — скорее золотистый, чем коричневый.

Но он был великолепен. Самый чудесный человек, которого я когда-нибудь видел.

— Хеллоу! — сказал я. — Попали в аварию?

— Нет. Не в этом времени, во всяком случае.

И голос его тоже был восхитителен. Это был необычный голос. Он звучал, подобно органу, но только исходил из уст человека.

— Мой разум еще не пришел в норму. Я проводил эксперимент. Назовите мне сегодняшнюю дату, день и год. Тогда посмотрим… — продолжил он.

— Что?.. 9 декабря, 1932, — сказал я.

Это явно не обрадовало его. Кривая усмешка пробежала по лицу.

— Больше тысячи, — произнес он задумчиво. — Не так плохо по сравнению с семью миллионами. Я не могу жаловаться.

— Семью миллионами чего?

— Лет, — сказал он спокойно. Будто это вовсе и не трогало его. — Однажды я проводил эксперимент. Или хотел провести его. Или проведу его. Эксперимент в 3059 году. Я исследовал пространство. Время здесь не причем, я уверен. Это было пространство. Я почувствовал, что попал в это поле, но не смог вырваться наружу.

Поле гамма-Эйч 481, интенсивностью 935 по шкале Пеллмана. Оно засосало меня, но затем я вырвался. Я думаю, что оно сделало небольшой разрыв в пространстве, в том месте, где будет находиться Солнечная система. Оно забросило меня в будущее через высшие измерения, эффективно превысив скорость света.

Он не рассказывал это мне, понимаешь. Он будто размышлял или бредил. А затем снова осознал, что я рядом.

— Я не мог настроить их инструменты, семь миллионов лет эволюции изменили все. И поэтому немного промахнулся. Я живу в 3059 году. Но расскажите мне, какое самое значительное научное изобретение существует в ваше время?

Он поразил меня так, что я ответил прежде, чем подумал.

— О, телевидение, я полагаю. Радио. И самолеты.