Идя по дымящемуся пеплу под ясным утренним небом, я сделал неожиданное открытие. В кармане брюк оказалось несколько спичек. По-видимому, коробка разломилась, прежде чем ее у меня похитили.

В восемь или девять часов утра я добрался до скамьи из желтого металла, откуда в первый вечер после моего прибытия осматривал окружающий мир. Я не мог удержаться и горько посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам я пришел в тот вечер.

Передо мной была та же дивная картина, та же роскошная растительность, те же чудесные дворцы и величественные руины, та же серебристая гладь реки, катившей свои воды среди плодородных берегов. Под деревьями мелькали яркие одежды очаровательно-прекрасных маленьких людей. Некоторые из них купались на том месте, где я спас Уину, и это причинило мне душевную боль. Однако над всем этим чудесным зрелищем, подобно черным пятнам, поднимались купола, прикрывавшие колодцы, которые вели в Подземный мир. Я понял теперь, что маскировала красота жителей Верхнего мира. Их день был столь же радостным, как у скота, пасущегося в поле. Подобно скоту, они не знали ни врагов, ни повседневной нужды. И таков же был их конец.

Мне стало горько при мысли о том, как кратковременно было торжество человеческого разума. Человеческий род совершил самоубийство. Люди упорно стремились к благосостоянию и довольству, к обществу без конфликтов, лозунгом которого была обеспеченность и стабильность, — и они достигли цели, но только чтобы прийти к такому концу… Жизнь и собственность были теперь почти в полной безопасности. Богатый знал, что его благосостояние и комфорт неприкосновенны, а бедный довольствовался тем, что ему были обеспечены жизнь и труд. Без сомнения, в этом прекрасном мире не было ни безработицы, ни нерешенных социальных проблем. И великий покой последовал за всем этим.

Таков закон природы, который мы обычно упускаем из виду — гибкость ума является наградой за пережитые опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, живущее в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простой механизм. Природа не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен, нет и разума. Им обладают только те существа, которые сталкиваются с нуждами и опасностями.

Таким путем, как мне кажется, человек Верхнего мира и пришел к своей беспомощной красоте, а человек Подземного мира — к своей чисто механической промышленности. Но даже для этого уравновешенного положения вещей при всем его внешнем совершенстве недоставало одного — полной неизменности. С течением времени запасы Подземного мира истощились. Матушка Нужда, сдерживаемая в продолжение нескольких тысячелетий, появилась снова и начала свою работу снизу. Жители Подземного мира, имея дело со сложными машинами, что, кроме навыков, требовало все же работы мысли, невольно удержали в озверелой душе больше человеческой энергии, чем жители земной поверхности. И когда обычная пища пришла к концу, они обратились к тому, чего долго не допускали старые привычки. Вот как все представилось мне, когда я в последний раз смотрел на мир восемьсот две тысячи семьсот первого года. Мое объяснение, может быть, ошибочно, поскольку смертным свойственно ошибаться. Но таково мое мнение, и я его высказал.

После трудов, волнений и страха последних дней, несмотря на тоску по бедной Уине, эта скамья, мирный пейзаж и солнечный свет показались мне прекрасными. Я очень устал, меня клонило ко сну, и, вяло размышляя, я вскоре задремал. Поймав себя на этом, я не стал противиться и, растянувшись на земле, погрузился в долгий сон.

Я проснулся незадолго до заката. Теперь я уже не боялся, что морлоки схватят меня во сне. Потянувшись, я сошел с холма и направился к Белому Сфинксу. В одной руке я держал лом, другой нащупывал спички в кармане.

Однако меня ждала большая неожиданность. Подойдя к Белому Сфинксу, я увидел, что бронзовые двери открыты. Обе их половинки были утоплены в специальных пазах.

Я ненадолго остановился перед ними, не решаясь войти.

Внутри оказалось небольшое помещение, и в углу на возвышении стояла Машина Времени. Рычаги от нее лежали у меня в кармане. Итак, после всех приготовлений к штурму Белого Сфинкса меня ожидала покорная капитуляция. Я отбросил свой лом, почти сожалея о том, что не пришлось им воспользоваться.

Но в ту минуту, когда я уже наклонился, чтобы войти, у меня мелькнула внезапная мысль, и я остановился у входа. Я сразу понял нехитрый замысел морлоков. С трудом удерживаясь от смеха, я перешагнул через бронзовый порог и направился к Машине Времени. К своему удивлению, я увидел, что она тщательно смазана и вычищена. Позже мне даже пришло в голову, что морлоки разбирали Машину на части, стараясь понять ее назначение.

Теперь я стоял и смотрел на свою Машину, испытывая удовольствие при одном прикосновении к ней, и как раз тут случилось то, чего я ожидал. Бронзовые панели вдруг скользнули вверх и с грохотом закрылись. Я попался и оказался в полной темноте. Так думали морлоки. Эта мысль опять вызвала у меня веселый смех.

Я уже слышал, как они бежали ко мне со своим противным бормотанием. Я хладнокровно чиркнул спичкой. Мне оставалось лишь укрепить рычаги и умчаться от них, подобно призраку. Но я упустил из виду одно обстоятельство. Это были отвратительные спички, зажигающиеся только о коробок.

Вообразите, как быстро исчезло мое спокойствие. Маленькие твари уже окружали меня. Кто-то из них прикоснулся ко мне. Отбиваясь рычагами, я полез в седло Машины. Меня схватила чья-то рука, потом другая. Мне пришлось с трудом вырывать рычаги из цепких пальцев и одновременно ощупывать гнезда, в которых они крепились. Один раз морлоки вырвали у меня один из рычагов. Когда он выскользнул из моих рук, мне пришлось, чтобы найти его на полу в темноте, отбиваться от них головой, и я слышал, как черепа морлоков трещали под моими ударами. Мне кажется, эта схватка была еще упорнее, чем сражение в лесу. И она была последней.

В конце концов я смог укрепить рычаги и повернул их. Цепкие руки соскользнули с моего тела. Темнота исчезла из моих глаз. Вокруг не было ничего, кроме туманного света и шума, о которых я уже вам рассказывал.

Я уже говорил вам о тех болезненных и неприятных ощущениях, которые вызывает путешествие во времени. На этот раз я к тому же плохо сидел в седле, неловко свесившись. Какое-то время я провисел таким образом, не замечая, как Машина дрожит и раскачивается. Когда я пришел в себя и посмотрел на циферблаты, то был поражен. На одном из них отмечались дни, на другом тысячи, на третьем миллионы и на четвертом миллиарды дней. Оказалось, вместо того, чтобы повернуть рычаги назад, я привел их в действие так, что Машина помчалась вперед. Взглянув на указатели, я увидел, что стрелка, отмечающая тысячи дней, двигалась с быстротой секундной стрелки, — я уносился в будущее.

Я двигался вперед, а тем временем все вокруг начало принимать какой-то необыкновенный вид. Дрожащая серая пелена стала темнее. Потом снова (хотя я все еще продолжал двигаться с невероятной скоростью) начались мерцающие смены ночи и дня, обычно указывавшие на не слишком быстрое движение машины, причем это чередование становилось все медленнее и отчетливее. Вначале я очень удивился. День и ночь не так быстро сменяли друг друга, как раньше. Солнце тоже постепенно замедляло свое движение по небу, пока мне не показалось, что сутки тянутся целое столетие. В конце концов над землей повисли сумерки, которые лишь временами прерывались ярким светом мчавшейся по темному небу кометы. Полоса от Солнца над горизонтом исчезла. Солнце больше не закатывалось — оно просто поднималось и опускалось на западе, становясь все более огромным и кровавым. Луна исчезла бесследно. Звезды, двигавшиеся по круговым орбитам, превратились из сплошных полосок света в отдельные, едва ползущие по небу точки. Наконец, перед тем, как я остановился, Солнце, кровавое и огромное, неподвижно застыло над горизонтом; оно походило на огромный купол, горевший тусклым светом и на мгновения полностью потухавший. Один раз оно запылало прежним своим ярким огнем, но быстро вновь приобрело угрюмо-красный цвет. Из того, что Солнце перестало всходить и закатываться, я сделал вывод, что периодическое торможение наконец завершилось. Земля перестала вращаться, отныне она была обращена к Солнцу одной стороной, точно так же, как в наше время обращена к Земле Луна. Вспомнив о своем предыдущем стремительном падении, я осторожно стал замедлять движение. Стрелки крутились все медленнее, пока наконец та, что указывала тысячи дней, не замерла неподвижно, а та, что указывала дни, перестала очерчивать сплошной круг. Я еще больше замедлил движение, и передо мной стали смутно вырисовываться очертания пустынного берега.