Пьер оглянулся на старуху. Но старухи не было. Молодая горбоносая красавица с живым интересом смотрела на него желто-карими глазами.

— Понятия не имею, котеночек. Я думала, это твой новый ход.

— Господи, какой еще ход! Белены вы объелись, что ли? Где вы видели у меня новый ход? У меня! Я вам кто — безответственный экспериментатор? Модернист? А ну скажите, кто считает меня пошлым модернистом? Вы? Вы?.. — Реджинальд Семенович тыкал пальцем в тихо приблизившихся Жиля де Фора, Мориса де Тардье, Бийона, Алисию. — Так вот, господа, к вашему сведению, я придерживаюсь классических традиций. Я — классик. Понятно? А вот кто вы такой? — Он устало повернулся к Пьеру.

— Я уже сказал, мое имя Пьер Мерсье. Могу только добавить, что я мирный путешественник. А вы кто, мсье классик?

— Я? — задохнулся человечек. — Вы не знаете ме-ня? — Он взглянул на Пьера с неподдельным изумлением. Потом приподнял подбородок, наклонил голову так, что патлы мирно легли набок, и произнес с расстановкой:

— Я — Реджинальд Кукс.

— Прекрасно, мсье Кукс, — сказал Пьер. — Но прошу простить меня — я прибыл из такого далека, что ваше имя ничего не говорит мне.

Лицо длинного в шишаке исказилось в приступе суеверного ужаса. Он наклонился к Пьеру и громко зашептал:

— Бог с вами, это же Реджинальд Кукс, главный режиссер Второй зоны Третьего вилайета.

— Режиссер? Вилайета? — Пьер с трудом ворочал мозгами. — Простите, меня только что хотели сжечь, и я как-то еще не совсем…

— Вот что значит вжиться в образ! — восхищенно пробормотал аббат Бийон.

— Но ведь как будто к тому и шло, — сказал Пьер, слабо улыбаясь.

— К тому шло, — повторил Жиль де Фор. — Ха… ха… — И он зашелся тяжелым низким смехом.

Немедленно к нему присоединился заливистый дискант Реджинальда Семеновича Кукса, главного режиссера Второй зоны Третьего вилайета. Через секунду грохотала вся площадь: визжали мальчишки во главе с Ожье, ржали парни в зеленых кафтанах, церковным колоколом бухал разбойник-монах, сверкая зубами, смеялась Урсула, а Алисия, держась рукой за бок, вытирала глаза розовым кружевным платочком.

Последним пришел в движение длинный в шишаке. Его тонкое блеяние разнеслось по двору, когда другие уже затихали.

Отсмеявшийся Кукс вновь подступил к Пьеру.

— Так откуда вы прибыли, мирный путешественник?

— Я же вам сказал — из Форж-лез-О.

— Опять вы за свое! Ничего не понимаю, — скривился Кукс. — А вы, Аристарх Георгиевич?

Длинный изобразил скорбную мину.

— Стойте, кажется, я знаю. — К ним, тряся полами коричневой рясы, пробирался монах. Его круглые пуговичные глаза сверкали. — Как же я сразу не понял, что это за штука. Отсутствие движителей… Да и форма.

— Какая штука? — спросил Кукс.

— Да там, в лесу. Неважно. По-моему, этот парень пришлепал к нам из другого времени.

— Что? Как? — Кукс даже привстал на цыпочки.

— А вот так — нехитрое устройство, бух, бах — и пары столетий как не бывало!

— Пара столетий? Из другого времени? — На этот раз глаза округлил режиссер Кукс.

— Это правда, — сказал Пьер. — Но, ради Бога, скажите, какой у вас век?

Все растерянно молчали. Первым откликнулся Аристарх Георгиевич:

— Если вы только не шутите, то я вам отвечу: пятый век Великой эпохи.

— Скажите, э… а от Рождества Христова это как выглядит?

Монах посмотрел на Пьера с удивлением и ответил:

— Понял, понял. По предложенной вами шкале получается… ага, двадцать пятое столетие, семьдесят восьмой год. Я не ошибся? — Он оглянулся на толпу.

— Двадцать пятое! — закричал Пьер. — Все-таки двадцать пятое! Вы не обманываете меня? Нет? Боже правый, значит, машина… значит, Дятлов… мы… — И он замолк, жадно озирая обступивших его людей.

— А вы в таком случае из какого века, если, простите, это не секрет? — Аристарх Георгиевич от нетерпения переступал с ноги на ногу.

— Никакого секрета. Я из двадцатого. Вот так прямо к вам…

Реджинальд Кукс присвистнул:

— Экая даль. — Он робко тронул Пьера за рукав, словно желал убедиться, что беседует не с призраком. Потом осмелел и потрепал гостя по плечу. Потом потянул за полу куртки, словно хотел проверить прочность ткани. — Н-да. Надо бы отдать вас в хорошие руки. Аристарх Георгиевич, любезный, свяжите нас с Агентством по туризму.

— Сию минуту. — Помреж снял сверкающий шишак и, пристроив его под мышкой, крупно зашагал прочь. Все между тем сделались очень ласковыми к Пьеру. Морис де Тардье положил ему руку на плечо и говорил, что глубоко сожалеет о холодности их первой встречи там, на поляне. Алисия крутила пуговицу на куртке Пьера и восклицала:

— Подумать только! Ну просто не могу себе представить!

Тут снова показался Аристарх Георгиевич. С ним шел молодой человек в белой блузе и белых штанах. Он приветливо глянул на Пьера.

— Меня зовут Гектор. Мне выпала честь сопровождать дорогого и почетного гостя, многоуважаемый…

— Пьер Мерсье, — сказал Пьер.

— …многоуважаемый Пьер Мерсье. А сейчас не желаете ли отдохнуть с дороги?

Они шли по красной каменной галерее. Сквозь щели густо лезла трава. Провал слева внизу — сплошное зеленое буйство. «Джунгли какие-то», — думал Пьер.

— Такой пейзаж нынче моден, — пояснил Гектор. Второй день этот голубоглазый красавец сопровождал Пьера повсюду.

— Скажите, я сделал ошибку? Мне не следовало прилетать?

— Нет, Пьер, вы не сделали ошибки, — ровно, дружелюбно сказал Гектор. — Я представлю вас членам Совета, вашему делу дадут ход. А вы пока отдыхайте.

Показалась низкая дверь из рассохшихся досок, схваченных коваными железными полосами. Гектор взялся за ржавое кольцо. Из открывшейся темноты пахнуло погребной сыростью.

— Прошу, — сказал Гектор.

Пьер согнулся и шагнул. Еще шаг. Брызнул свет. Большой белый мяч летал под низким синим небом. Несколько девушек бросились к ним навстречу.

— Это Пьер, — сказал Гектор. — Он из двадцатого века.

Всеобщий вздох изумления. Но не чрезмерного, как показалось Пьеру. Одна — кареглазая, красивая — подошла ближе. Впрочем, они все были красивыми. Пьер растерянно молчал.

— Меня зовут Полина, — объявила кареглазая. — Или просто Ина.

— А меня Елена, — сообщила смуглянка в голубой тунике. — Если хотите, Ена.

— Пьер.

— Да, я уже знаю.

— Откуда?

— От Гектора. Он только что вас представил.

— Ох, правда.

Его окружили, забросали вопросами:

— Вы видели когда-нибудь Пруста? А правда, что Набоков всегда жил в гостиницах? А Маяковский… Лорка Фолкнер… Бруно Травен… Глешоу? Впрочем, нет — Глешоу жил позже. А Хлебников? О, Хлебников!

— Да Бог с вами, — отбивался Пьер, — я многих этих имен и не слышал. Я, знаете ли, далек от литературы. Пруста, правда, читал, но видеть не мог — он умер за пару лет до моего рождения. И вообще, я ведь всю жизнь, если не считать войны, прожил в одном городе, в Париже…

— Париж! — вздохнула Полина. — Ах, вы расскажете нам о тогдашнем Париже. — Она тронула его за руку, приблизила лицо и, горячо глядя прямо в глаза, произнесла с чувством: — «Пьер, правду скажи мне, скажи мне правду, я должна, я хочу все знать!»

Пьер испуганно отшатнулся.

— Да что вы, голубчик! Это же Превер. О нем вы слышали?

— Превер? — обрадовался Пьер. — Жака Превера я знал, однажды даже пил с ним вино, — добавил он тихо, но в это время другая девушка, та, что спрашивала о Маяковском, запрокинув лицо, спасаемое от чрезмерной красоты слегка вздернутым носом, вдруг продекламировала:

— Но это же не Маяковский! — засмеялась Полина.

— Сама знаю. Но как здорово!

— А меня больше всего интересует Станислав Лем, — сказала девушка по имени Асса.

— Кажется, я где-то слышал это имя.