К несчастью, здесь сообщение Кавора прерывается. Отрывистое, вызывающее мучительное чувство неудовлетворенного любопытства, изложение этой главы, тем не менее, дает нам представление об этом странном и изумительном мире, — мире, с которым, быть может, скоро мы должны будем считаться. Перемежающееся падение посланий с неба, шуршание иглы приемного аппарата среди молчания горных склонов — это только первое предостережение человечеству. На этом спутнике Земли мы находим новые элементы, новые приемы, новые традиции, ошеломляющую лавину новых идей, странную расу, с которой мы неизбежно должны будем бороться за господство, и золото, столь же обычное на Луне, как у нас, на Земле, железо или дерево.

Предпоследнее сообщение описывает, иногда даже с большими подробностями, встречу Кавора с Великим Лунарием, правителем или властителем Луны. Кавор передал, повидимому, большую часть сообщения без перерыва, но конец почему-то оборван. Второе же сообщение отправлено было после недельного промежутка.

Первое послание начинается так:

«Наконец я могу передать…»

Затем следует неразборчивое место, а потом дальнейший рассказ, начинающийся с середины фразы,

Недостающее слово следующего предложения, по всей вероятности, «толпа». Дальнейшее же совершенно ясно:

«…становилась все гуще и гуще, по мере того как мы продвигались ближе к дворцу Великого Лунария, — если можно назвать дворцом ряд пещер. На меня отовсюду смотрели селениты; мелькали блестящие, рябые маски, глаза над уродливо развитым органом обоняния, глаза под огромными лобными плоскостями; толпа низкорослых, маленьких существ вертелась вокруг меня, визжала над плечами и подмышками передних насекомых, ко мне вытягивались шлемоподобные лица на извилистых, длинно-суставных затылках. Меня окружала охрана из тупоумных, корзинкоголовых стражей, которые присоединились к нам после того, как мы вышли из лодки, в которой проплыли вдоль каналов Центрального Моря. К нам присоединился также быстроглазый художник с маленьким мозгом, и среди множества парадных провожатых, причисленных к нашему штату, по дороге тянулась густая фаланга сухопарых носильщиков. Потом меня понесли на носилках, сделанных из какого-то тягучего металла, черной сетчатой ткани, со стержнями из бледного металла. По мере того как я подвигался вперед, окружавшая толпа увеличивалась, и скоро образовалась огромная процессия.

„Во главе ее, наподобие герольдов, выступали четыре глашатая с трубообразными лицами; за ними следовали коренастые решительные стражники, по бокам — блестящее собрание ученых голов, своего рода живая энциклопедия, которые, как объяснил Фи-у, должны были предстать перед Великим Лунарием для переговоров со мной. (Нет такого предмета в лунной науке, нет такой точки зрения или метода мышления, которых не носили бы в своей голове эти удивительные существа!) Затем следовали воины и носильщики, а за ними — дрожащий мозг Фи-у, тоже на носилках. Затем следовал Тзи-пуфф на менее парадных носилках, и, наконец, я — на носилках, более изящных, чем другие, окруженный своими камердинерами. Вблизи шли трубачи, оглашавшие воздух резкими выкриками, а затем разные большие мозги, специальные корреспонденты, как их можно было бы назвать, или же историографы, на которых возложена была задача наблюдать и запоминать каждую подробность этого знаменательного интервью. Целый отряд слуг, несших и волочивших знамена, пахнущие грибовидные растения и разные символические изображения, терялся сзади во мраке. По пути с обеих сторон стояли шеренгами полицейские и офицеры в латах, блиставших как сталь, а за ними колыхавшееся море голов.

„Признаюсь, я до сих пор не могу привыкнуть к наружности селенитов и чувствовал себя как бы в муравейнике возбужденных насекомых. На миг я испытал что-то вроде ужаса. Это чувство уже овладело мною однажды в лунных пещерах, когда я в решительную минуту увидел себя невооруженным посреди толпы нападавших селенитов, но никогда чувство это не было во мне так сильно. Это, конечно, неразумное ощущение, и я надеюсь постепенно подавить его. Но когда я несся вперед в муравейнике селенитов, я с большим усилием подавил желание крикнуть или как-нибудь иначе выразить свое чувство и крепко ухватился за носилки. Это продолжалось не больше трех минут; потом я овладел собою.

«Сначала мы поднимались по спирали, затем через анфиладу огромных, тщательно декорированных залов с куполообразными сводами. Аудиенция у Великого Лунария обставлена была, без сомнения, величественно. Каждая новая пещера, в которую мы вступали, казалась больше предшествовавшей и с более высокими сводами. Этот эффект усиливался облаками слабо фосфоресцирующего голубого фимиама, которые постепенно сгущались и окутывали туманом даже наиболее близкие фигуры. Мне казалось, что я непрерывно приближаюсь к чему-то огромному, туманному, нематериальному.

„Я должен сознаться, что чувствовал себя неловко перед толпой селенитов. Я был небрит и непричесан: я не захватил с собой на Луну бритвы. Подбородок мой оброс густой бородой. На Земле я никогда не обращал внимания на свою наружность и следил только за чистотой тела; но в этих исключительных условиях, когда я, так сказать, являлся представителем целой планеты и земной расы и когда моя судьба зависела в значительной мере от привлекательности моей наружности, я многое дал бы за более изящный и достойный внешний вид. Я так глубоко верил, что Луна необитаема, что не принял решительно никаких мер предосторожности. На мне были фланелевая куртка, шаровары и высокие чулки, перепачканные лунной грязью туфли, а голову я просунул в дыру одеяла (такое одеяние я ношу до сих пор). Острые колючки не способствовали украшению моей наружности, а когда я колыхался на носилках, на коленях моих брюк зияла большая дыра; мой правый чулок все время спадал. Мне было очень больно, что я так недостойно представляю все человечество, и я хотел бы придумать что-нибудь необычное и импозантное. Но я ничего не мог придумать. Я сделал все, что можно было сделать из одеяла, а именно — набросил его на плечи как тогу, а затем старался держаться прямо на носилках.

„Вообразите себе самый обширный зал, какой вам когда-либо приходилось видеть, тускло освещенный голубым светом и затемненный голубовато-серым облаком, кишащий волнующейся массой уродливых разнообразных существ металлического или светлосерого цвета. Вообразите, что зал заканчивается открытым сводчатым ходом, за которым открывается еще более обширный зал, за этим — третий и так далее. В конце же этой анфилады палат — едва заметная подымающаяся вверх лестница, напоминающая Ara Coeli [3] в Риме. Ступени этой лестницы при приближении казались все выше и выше. В конце концов я очутился под огромным сводом и, подняв свой взор к вершине ступеней, увидел Великого Лунария на престоле.

«Он сидел на чем-то, похожем на сверкание голубого пламени. При этом сиянии казалось, что Лунарий парит в голубовато-черной пустоте. Сначала он показался мне маленьким светящимся облачком на темном троне. Его мозг имел в диаметре несколько десятков ярдов. Трон излучал голубые огоньки, окружавшие ореолом Лунария. Вокруг него стояли, поддерживая его, многочисленные слуги и телохранители, маленькие и тусклые в этом сиянии, а ниже в тени стояли огромным полукругом его интеллектуальные подчиненные, его напоминатели, вычислители, исследователи и другие знатные насекомые лунного двора. Еще ниже стояли привратники и курьеры, затем — стража, у самого же основания лестницы колыхалась огромная, разнообразная, смутная, теряющаяся вдали масса селенитов. Их ноги скребли по скалистому полу; двигались они с каким-то шелестом.

„Когда я вошел в предпоследний зал, раздались величественные звуки музыки и крики глашатаев замерли…

„Я вошел в последний, самый большой зал…

«Моя процессия развернулась веером. Мои стражи и хранители отошли вправо и влево, только носилки, на которых восседали я, Фи-у и Тзи-пуфф, двинулись через сияющий мрак зала по направлению к гигантским ступеням. К музыке примешалось какое-то жужжание. Оба селенита соскочили с носилок, но мне разрешили сидеть, — полагаю, в виде особой почести. Музыка затихла, но жужжание продолжалось, — точно по одному мановению движение десятка тысяч голов обратило мое внимание на окруженный ореолом разум, паривший надо мной.