Странно, что мы, люди, которым эта самая растительность казалась недавно такой ужасной, смотрели теперь на нее с таким же чувством, как вернувшийся домой изгнанник при виде родных мест. Мы радовались даже разреженному воздуху, который мучил нас одышкой при быстром движении и затруднял наши разговоры. Приходилось сильно напрягать голос. Все шире и шире становился освещенный Солнцем круг; туннель позади нас погружался в непроницаемый мрак. Видневшийся наверху колючий кустарник уже побурел и засох. Его густо переплетавшиеся ветки затеняли узорами нависшие скалы. У самого входа в туннель расстилалась широкая утоптанная площадка для лунных стад.

Мы вышли, наконец, по ней на ослепительный свет и невыносимый зной. Мы с трудом перешли через открытое место и, вскарабкавшись по откосу, между стволами колючих растений, уселись, запыхавшись, под выступом застывшей лавы. Но даже и в тени скала была горячая.

Воздух веял огнем. Физически мы чувствовали себя неважно, но зато нас не мучил больше ночной кошмар. Нам казалось, что мы опять вернулись к себе под звезды. Все страхи и трудности нашего бегства через мрачные пещеры и расщелины теперь миновали. После последнего боя мы уже не боялись селенитов. Оглядываясь на зияющее отверстие, мы сами не верили, что там были. Там, глубоко внизу, в голубоватом свете, переходившем в мрак, мы встретились с существами — извращенными подобиями людей, с насекомыми со шлемообразными головами. И мы их боялись и подчинялись им, пока, наконец, не возмутились. И вот они растаяли как воск, рассыпались прахом, исчезли, как кошмарные призраки.

Я протер глаза, сомневаясь, — уж не видели ли мы все это во сне, под опьяняющим действием съеденных грибов, но вдруг заметил кровь у себя на лице и убедился, что рубашка крепко прилипла к моему плечу и руке.

— Черт возьми! — проговорил я, ощупав свои раны. Вход отдаленного туннеля, казалось, наблюдал за нами своим черным глазом. — Кавор, что же они будут делать? Что нам делать?

Он покачал головой, не отрывая глаз от темного входа туннеля.

— Откуда мы можем знать, что они намерены делать?

— Это зависит от того, что они о нас думают, нам же это не известно. Затем это зависит от того, что у них имеется в резерве. Вы правы, Кавор: мы коснулись лишь окраины лунного мира. У них там, в глубине, могут быть неожиданные сюрпризы для нас. Даже своими самострелами они могут причинить нам немало вреда. Но все же — резюмировал я, — если даже мы и не найдем наш шар сразу, то все-таки у нас есть шансы. Мы можем еще держаться! даже ночью. Мы можем сойти вниз и отвоевать себе место.

Потом я начал осматриваться. Характер пейзажа резко изменился вследствие роста и засыхания растительности. Вершина, на которой мы сидели, возвышалась над обширной долиной, сплошь покрытой увядшей, сухой растительностью поздней, послеполуденной лунной осени. Один за другим тянулись пологие бугры и поля, где пасся лунный скот; вдали грелось и дремало на Солнце, точно овцы, целое стадо, отбрасывая тени. Селенитов нигде не было видно. Убежали ли они при нашем появлении, или они обычно скрывались после выгона стада на пастбища, этого я не могу сказать. Тогда я предполагал первое.

— Если поджечь этот сушняк, то мы, пожалуй, нашли бы наш шар среди пепла.

Кавор, повидимому, не слыхал моих слов, — он внимательно смотрел, прикрывая глаза рукой, на звезды, которые, несмотря на яркий солнечный свет, были хорошо видны на небе.

— Как вы думаете, сколько времени мы пробыли здесь? — спросил он, наконец.

— Где здесь?

— На Луне.

— Два дня, наверное.

— Нет, около десяти дней. Солнце уже перешло зенит и склоняется к западу. Дня через четыре, а может быть, и раньше, наступит ночь.

— Но ведь мы ели только один раз?

— Знаю, но так выходит по звездам.

— Разве время здесь, на меньшей планете, другое?

— Не знаю, но выходит так.

— Как же следует исчислять время?

— Голод, утомление — все здесь иное. Все здесь другое, не такое, как на Земле. Мне казалось, что со времени нашего выхода из шара прошло всего несколько часов, несколько длинных часов — не больше.

— Десять дней, — удивлялся я, — значит, нам остается… — Я взглянул на Солнце, — оно уже прошло полпути от зенита до запада. — Остается всего только четыре дня… Кавор, нам нельзя сидеть тут сложа руки. С чего нам начать?

Я встал.

— Надо наметить какой-нибудь отдаленный и издалека видный пункт, можно вывесить флаг или платок, или что-нибудь еще, наметить участки и искать кругом.

Кавор поднялся и стал рядом со мной.

— Да, — согласился он, — нам ничего больше не остается, как искать наш шар. Ничего больше. Может быть, мы найдем его. Разумеется, мы его найдем. А если нет…

— Мы должны искать.

Он огляделся кругом, посмотрел вверх, на небо, вниз, в туннель, — и удивил меня внезапным нетерпеливым жестом.

— Какие мы безумцы! Зачем попали мы в этот туннель! Подумайте только, сколько мы успели бы сделать!

— Мы и сейчас можем еще кое-что сделать.

— Никогда нам не сделать того, что упущено. Ведь тут, под нашими ногами, целый мир. Подумайте, как это интересно! Вспомните о машине, которую мы видели, о шахте с крышкой! Но все это только начало. А те несчастные создания, с которыми мы сражались, только невежественные, захолустные жители окраин, пастухи и мясники. Там же внизу… Огромные подземелья, туннели, сооружения, пути сообщения… На глубине все грандиозней и населенней. Несомненно, там должно находиться Центральное Море, омывающее сердцевину Луны. Подумайте о его черных, чернильных водах при скудном освещении, если только их глаза нуждаются в свете! Подумайте о многоводных, бегущих каскадами потоках, питающих это море! Подумайте о его приливах и отливах! Может быть, у них есть суда, многолюдные большие города и пути сообщения. Быть может, у них разум и порядок. А мы погибнем здесь и никогда не увидим разумных существ, создавших все эти сооружения. Мы здесь замерзнем и умрем. Воздух замерзнет на нас и вновь оттает. И вот тогда они случайно набредут на наши окоченелые, безмолвные трупы, найдут и шар, который нам не удастся отыскать, и поймут, наконец, хотя и слишком поздно, сколько мыслей и усилий погибло так бесплодно.

Голос его во время этого монолога звучал точно сквозь телефонную трубку, откуда-то издалека.

— Но эта темнота, — возразил я.

— Это не так уж важно.

— Как так?

— Не знаю. Откуда я могу знать? Можно захватить факел, лампу или фонарь. Те, другие, могут нас понять.

Он постоял с минуту с опущенными руками и печальным лицом, уныло глядя в пространство; затем с жестом самоотречения обратился ко мне с предложением начать систематические поиски шара.

— Мы ведь можем потом вернуться обратно, — утешал его я.

— Прежде всего нам надо вернуться на Землю.

— Мы можем потом привезти с собой лампы и железные крючья для лазания и другие необходимые вещи.

— Да, — согласился Кавор.

— Мы захватим с собой золото.

Он посмотрел на золотые ломы, но ничего не ответил. Он стоял, заложив за спину руки и грустно глядя на кратер. Наконец, вздохнул и снова заговорил:

— Да, я нашел сюда путь, но найти путь — не значит еще быть его монополистом. Если я привезу свое изобретение на Землю, то что произойдет? Я не смогу скрывать его даже в течение одного года. Рано или поздно все обнаружится, или другие люди вторично откроют его. А тогда… Правительства и державы будут стараться сюда проникнуть, будут воевать из-за лунных территорий между собой и с лунными жителями. Это только усилит вооружения и даст лишний повод к войнам. В непродолжительном времени, если я только оглашу мой секрет, вся эта планета, вплоть до глубочайших галерей, будет усеяна людскими трупами. В чем другом, а в этом не приходится сомневаться… Конечно, Луна людям не нужна. Для чего им новая планета? Что сделали они со своей Землей? Поле вечной битвы, арену вечной бессмыслицы. Мир человеческий мал, и жизнь человеческая коротка, — еще довольно дел на Земле! Нет, наука и так уже слишком много трудилась над выковыванием оружия для безумцев. Пора с этим, покончить! Пусть люди откроют это изобретение через тысячу лет.