Вопрос, из-за которого в течение предшествующих 15 лет шел спор между Новгородом и Ганзой, — о предоставлении новгородцам «чистого пути за море» — во время переговоров не поднимался. Быть может, новгородское правительство, убедившись в непримиримой позиции Ганзы, решило временно снять его. Но зато с тем большей энергией оно вновь предприняло попытки добиться изменения условий торговли с ганзейцами в самом Новгороде.

Ливонские послы писали из Новгорода, что им приходится вести с Новгородом «трудные переговоры», ибо новгородцы «думают немецкому купцу его старые привилегии и права урезать» («укоротить» — по точному выражению письма)^[410]. Новгородцы действительно выдвинули ряд требований, выполнение которых должно было «урезать» права ганзейцев, лишить их немалой части доходов.

Прежде всего новгородцы предъявили свои старые обвинения в том, что привозимые ганзейцами сукна «коротки», бочки с медом и сельдью меньше, чем полагается, серебро испорчено примесями, вес мешков соли меньше положенного. В отношении торговли воском новгородцы заявили, что они желают, чтобы воск, покупаемый у них ганзейцами, не колупался. В отношении мехов жаловались, что немецкие купцы при покупке их требуют чрезмерных наддач;^[411] новгородцы выразили желание, чтобы величина наддачи была определена и внесена в крестоцеловальную грамоту^[412].

На обвинения и требования новгородцев ливонские послы дали весьма уклончивые ответы. Например, в отношении величины бочек для меда послы ответили, что эти бочки изготовляются в Любеке, в ратуше которого имеются специальные обручи для проверки их величины; пусть новгородцы дадут бочку, размер которой вызывает у них сомнения, и они перешлют ее в Любек для измерения^[413]. В отношении колупания воска послы заявили, что они хотят соблюдать этот обычай так, как соблюдали его предки; в конце концов после упорных возражений новгородцев они предложили, чтобы Новгород завел особую печать, приложение которой удостоверяло бы доброкачественность воска^[414]. В отношении сукон послы ответили, что сукна изготовляются так же, как 100, 50 и 20 лет назад, и что ни из одной страны, в которые они вывозятся, за исключением России, не поступают жалобы на их «короткость»^[415]. Уклончивым был и ответ ливонских послов на обвинения новгородцев в недостаточном весе продаваемых ганзейцами мешков соли: «Соль из воды получается и водой становится; и если ее перевозить или переносить (в тексте «шевелить», — Н. К.), то она утекает, поэтому она не может сохранить своего веса»^[416].

Смелое требование, которое должно было изменить весь существующий порядок торговли, выдвинули представители Новгорода во время очередной встречи с ливонскими послами 23 июня. Когда послы пришли на двор епископа, место обычных совещаний с новгородскими представителями, то они застали там двух посадников, двух тысяцких и одного старосту. «Они говорили (reppeden) по поводу всех правил торговли, — читаем мы в отчете ливонских послов, — и их желанием было, чтобы [правила] торговли были записаны в крестоцеловальной грамоте, и особенно о наддаче. Мы (ливонские послы, — Н. К.) сказали, что они имели много крестоцеловальных грамот и что если они их прочитают, то не найдут ни одной, в которой были бы записаны [правила] торговли; поэтому мы пожелали, чтобы они не искали ничего нового, ибо что содержит старое, то мы не можем улучшить и от того мы не хотим отступать»^[417].

Требование новгородцев означало, что существующие правила торговли (articulen der kopenscop), которые до сих пор определялись весьма растяжимой «стариной», теперь должны быть установлены юридическим путем в договорной грамоте. Это лишило бы ганзейцев значительной части тех прибылей, которые они извлекали из новгородской торговли (вспомним хотя бы, какие выгоды приносило ганзейцам отсутствие твердо установленного размера наддач к меху и «колупания» воска). Вполне понятна поэтому приверженность к «старине» ливонских послов.

Итак, все требования новгородцев об изменении существующего порядка торговли — с ганзейцами в Новгороде были отклонены. Такая же участь постигла и попытки ганзейцев добиться отмены некоторых невыгодных для них условий торговли. Мы имеем в виду постоянные и на сей раз повторенные жалобы ганзейцев на высокую плату, которую запрашивали с них новгородские лодочники и носильщики из-за отсутствия установленного юридическим путем максимума этой платы. Осталась без последствий также жалоба ливонских послов на запрещение ганзейцам розничной торговли за пределами ограды немецкого двора. Не помогли здесь ни ссылки на «старину», ни указание на то, что в ливонских городах новгородцы могут сами подвозить свои товары и вести розничную торговлю где хотят^[418].

Договор 16 июля 1436 г. был заключен послами Дерпта Тидеманом Фосом и Иоганном Беверманом и послами Ревеля Готшалком Штольтевотом и Альбертом Румором от имени всех ганзейских городов. С новгородской стороны в заключении договора участвовали посадник Борис Юрьевич, тысяцкий Федор Яковлевич и старосты купеческие Александр Матвеевич и Варфоломей Яковлевич. Договор гарантировал купцам обеих сторон «чистый путь водой и горой» «по старым грамотам и по старому крестному целованию, и по сей грамоте и на сей руке». Новгород давал обязательство «блюсти немца, как своего брата новгородца»; аналогичное обязательство брали ганзейцы в отношении новгородцев. Каждая из сторон должна была лицам другой стороны, «которые жалуются», «исправу давать… но старым грамотам и по старому крестному целованию, и по сей грамоте и на сей руке»^[419]. Изложенные статьи договора повторяли условия предыдущих договоров, что подтверждалось ссылками на старые грамоты и старое крестоцелование. Новой являлась статья, обязывавшая ганзейские города не задерживать новгородских купцов, если Новгород не даст «управы немцам-жалобщикам», и разрешить новгородским купцам выезд на родину, отослав при этом Новгороду настоящую договорную грамоту; аналогичное обязательство давал и Новгород в отношении немецких купцов^[420]. Статьи, содержавшие это обязательство, с юридической точки зрения, были шагом вперед, но на деле они представляли собой чистейшую фикцию. В условиях средневековой торговли задержание купцов являлось единственным средством добиться хоть какого-нибудь удовлетворения от противоположной стороны, поэтому ни ганзейцы, ни новгородцы отказаться от него не могли.

Две последние статьи договора, не формулируя общих норм русско-ганзейских отношений, касались отдельных сторон положения, создавшегося в Новгороде между новгородцами и ганзейским купечеством в результате конфликтов, имевших место в период, предшествовавший заключению договора. Эти статьи гласили: «А кто из русских у немцев записан на лестнице, тех с лестницы снять и торговать с ними по старине. А которые новгородцы были в приставах в немецком дворе или держали за собой немцев, немцам того не искать с новгородцев и торговать с ними по старине»^[421]. В первой статье речь шла о снятии запрета на торговлю ганзейцев с некоторыми новгородцами, которые, с точки зрения ганзейцев, были виновны в каких-то проступках и имена которых, очевидно, были вывешены на лестнице немецкого двора для общего сведения. Во второй статье речь шла тоже о снятии запрета на торговлю с определенными новгородцами, на этот раз виновными в том, что они в качестве приставов вступали на территорию немецкого двора, нарушая тем самым его экстерриториальность,^[422] или же и том, что они осуществляли заключение в темницу или какие-нибудь другие способы задержания немецких купцов (так, по-видимому, следует понимать выражение «держали за собой немцев»).

Как мы видим, вопросы, из-за которых в течение всей первой трети XV в. шел спор между Новгородом и Ганзой — из-за порядка торговли солью, медом и сукнами, мехами и воском, из-за предоставления новгородцам «чистого пути за море», — в договоре 1436 г. не нашли никакого отражения. Ганза и на сей раз оказалась сильнее Новгорода и сумела отклонить эти требования, настояв на заключении договора на условии исконных гарантий свободного проезда и торговли и справедливого суда для купцов обеих сторон. «Старина», столь излюбленная ганзейцами, осталась нерушимой.