— А ты изменилась, — сказал я, разглядывая её. — Словно повзрослела.

— Это плохо?

— Это тебе очень идёт.

Раньше в Алле было больше девичьего — порывистости, румянца, нетерпения. Теперь появилось больше сдержанности и спокойствия.

— Я скучаю по тебе, — вдруг сказала Алла, понизив голос почти до шёпота. — По-настоящему. Не по переписке, не по звонкам. По тебе.

Я посмотрел ей в глаза, и в них не было кокетства — только усталость и надежда.

— И я, — сказал я тихо.

— Но знаешь… — Она чуть оживилась. — Есть и хорошие новости. Родители стали говорить о вашей семье иначе. Чуть мягче. После того как разнеслось, что сам китайский император восхитился работами Фаберже и даже отблагодарил вас подарком, матушка перестала так громко фыркать при упоминании вашего имени. А отец вчера за ужином упоминал вас в хорошем свете… Так что надежда есть.

Я едва заметно усмехнулся. Что ж, климат потихоньку менялся — именно на это я и рассчитывал. Главное — не делать ничего резко. Старая аристократия меняет мнение медленно.

— Алла, — сказал я. — Я попрошу тебя об одном — подожди немного. Если всё пойдёт так, как я задумал, то через несколько недель многое изменится. Пока не могу рассказать подробностей, но я работаю над тем, чтобы у нас с тобой появилась возможность быть вместе официально.

Она внимательно взглянула на меня и, кажется, поверила — в её взгляде мелькнула надежда.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я умею ждать, Саша. Этому таких, как я, учат лучше всего.

Вальс подходил к концу. Я сделал последний оборот, поклонился и поднёс её руку к губам под бдительным взглядом графини, наблюдавшей за нами издалека.

— Благодарю за танец, Алла Александровна.

— Это вам спасибо, Александр Васильевич, — ответила она громко, как положено. И добавила одними губами, чуть слышно: — Не заставляй меня ждать слишком долго.

Я проводил её к семье, ещё раз поклонился графу и графине и отошёл. Спиной я чувствовал два взгляда: тёплый — Аллы и ледяной — её матери.

Ничего, лёд тоже тает. И вполне вероятно, что скоро мне удастся его растопить.

Утро после бала наступило слишком быстро и слишком жестоко.

Вся семья отсыпалась урывками — домой мы вернулись под утро, и я, кажется, проспал часа три. Но валяться в постели было некогда. Я встал, выпил залпом кофе, который Марья Ивановна оставила в термосе, и спустился в мастерскую.

Контраст был почти комичным. Вчера — паркет Зимнего, хрусталь люстр, шёлк платьев, шампанское и аромат живых цветов. Сегодня — приглушённый свет, запах нагретого металла и флюса, мелкая сиреневая пыль чароита, осевшая на всех поверхностях, и крепкий чёрный кофе в щербатых кружках.

И мне, честно говоря, второе нравилось куда больше.

Егоров уже работал. Он сидел у станка, склонившись над зажатым в тисках куском чароита, и вёл по нему тонкий алмазный диск. Шла вода для охлаждения, диск пел высоким ровным звуком, из-под него тянулась струйка сиреневатой взвеси. Егоров резал одну из ключевых секций — медленно, не отрывая глаз от линии разметки.

— Доброе утро, — сказал я.

— А, Александр Васильевич, — он даже не поднял головы. — Уже на ногах? Думал, после бала-то отоспитесь.

— Некогда отсыпаться. Как дела?

— Идут. — Он остановил диск, снял секцию из тисков, протёр её влажной тряпкой и поднёс к лампе. — Вот, гляньте.

Я взял секцию. Три на три сантиметра, тонкая, отшлифованная с одной стороны. И под лампой чароит ожил: глубокий сиреневый цвет с фиолетовыми разводами, а по нему — золотистые прожилки с тем самым шелковистым переливом, который у этого камня бывает и больше нет ни у одного минерала на свете. Я качнул секцию под лучом — и блеск потёк по всей поверхности камня.

— Красота, — сказал я.

— То-то и оно, — довольно буркнул Егоров. — Камень — зверь. Капризный, норовит расколоться, пыль ядовитая — без маски не сядешь. Зато гляньте, какой выходит. Первая секция чистая, без сколов. Петров с Керном вон тоже режут, я им черновую отдал.

— Сколько сможем вырезать в день?

— Если по уму действовать, пять-шесть секций. Если торопиться, как сейчас, — семь, может, восемь. — Он положил секцию на бархат рядом с разметочной схемой. — Но больше восьми никак нельзя. Рука тоже устаёт и начинает пороть брак.

— Значит, шесть — предел, — кивнул я. — Качество важнее скорости. Даже сейчас.

В дальнем углу двое учеников Егорова сосредоточенно пилили заготовки. У стены орудовал Воронин — варил серебро для каркаса, пот тёк по виску, рубашка прилипла к спине. Печь дышала жаром.

В углу за компьютерным столом сидела Лидия Павловна. Она тоже спала совсем немного, но уже выгружала финальный трёхмерный макет на фрезерный станок — пошла черновая обработка серебряного каркаса. На экране медленно крутилась модель нашего яйца.

— Сашенька, — она обернулась. — Каркас пошёл в работу. К вечеру будет черновая отливка.

— Отлично, мама.

И тут ко мне подошёл Холмский — взъерошенный, тоже явно не спавший всю ночь, но с лихорадочно горящими глазами.

— Александр Васильевич! Смотрите.

Он разжал ладонь. На ней лежали две половинки маленького механизма магнитной защёлки. Холмский соединил их и потянул —и половинки мягко разошлись. Потом свёл — и они сомкнулись плавно, даже без щелчка. Идеально.

— Работает! — сказал он с гордостью. — И стопорящее кольцо тоже готово. Яйцо не раскроется, даже если уронить.

— Ты уж не роняй, пожалуйста, — предостерёг я. — Чароит — камень довольно хрупкий. Но ты молодец, Николай. Отличная работа!

Холмский просиял, обрадованный маленькой победой. Но именно из таких маленьких побед и складывались большие.

А около полудня в мастерскую заглянула Лена.

В отличие от меня, она выглядела свежо: словно даже выспалась, привела себя в порядок, оделась по-деловому — серый костюм, волосы убраны. В руках она держала кружку кофе и планшет.

— Доброе утро, трудоголики, — сказала она. — Дополнительный флюс и алмазные диски будут сегодня к двум часам.

— Спасибо, Лена. Ты незаменима.

Она кивнула, отпила кофе — и вдруг прищурилась, глядя на меня поверх кружки.

Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда чуяла неладное. У сестры был такой же нюх на чужие тайны, как у Дяди Кости — на ценный антиквариат.

— Саша, — сказала она. — А скажи-ка мне вот что…

— Да, сестрица?

— Что это у вас там за шушуканья с Денисом?

Я постарался сохранить непроницаемое лицо.

— В каком смысле?

— В прямом! Вчера на балу он был сам не свой. То мрачнее тучи, то дёрганый, бегал куда-то постоянно… Да и ты весь вечер тоже то и дело исчезал. — Она поставила кружку. — Вы оба явно что-то скрываете, и я хочу знать, в чём дело.

Чёрт. Почувствовала. Ну разумеется, почувствовала. Я постарался придать голосу самый нейтральный тон:

— Это всё дела Департамента. У Дениса там нервотрёпка с проверками, он переживает. Я ему помогаю советами по нашей части — артефактный учёт, экспертизы, реестр.

Лена смотрела на меня ещё несколько секунд, и по её лицу было понятно — сестра не поверила ни единому моему слову. Слишком уж она была умна, чтобы купиться на такую вялую отговорку.

Но фактов у неё не было. А давить без фактов Лена не любила.

— Угу, — протянула она наконец. — Дела Департамента. Ну да, конечно.

— Именно.

— Саша. — Она прищурилась ещё сильнее. — Если выяснится, что ты от меня что-то скрываешь, я тебе это припомню. И буду долго припоминать…

— Учту, — кивнул я с самым честным видом.

Лена ещё раз окинула меня подозрительным взглядом, забрала кружку и вышла.

Я выдохнул.

Господи, как же тяжело хранить сразу столько тайн…

Следующие четыре дня слились в один сплошной поток, в котором перестали существовать понятия утра, вечера и ночи. Осталась только работа.

Свет в мастерской не гас даже ночью. Когда я засыпал на пару часов в кресле кабинета, кто-то продолжал работать; когда просыпался — менялись лица, но помещения всё так же были наполнены тихим шумом. Кофе варили вёдрами. Степаныч, обычно ворчавший на любой беспорядок, молча подметал чароитовую пыль по три раза на дню и больше не спорил с радио — выключил его совсем, чтобы не мешать.