Рядом стояли великие княжны и наследник. Наследнику было лет четырнадцать, и в парадной форме гвардейского лейб-гусара он выглядел как живая иллюстрация к учебнику истории.

Вдалеке загудело. Камера развернулась, и в кадре появился поезд.

Тёмно-зелёный, лакированный до зеркального блеска состав, с золочёной символикой на каждом вагоне — стилизованный пятипалый дракон. Локомотив остановился точно у дальнего конца платформы.

Двери головного вагона раскрылись беззвучно, и на ковровую дорожку ступил император Поднебесной.

Я невольно подался вперёд, как и вся окружавшая нас толпа.

Он был очень высоким — выше нашего государя на полголовы. Сухой, прямой, как трость. Лет шестидесяти, может, чуть больше. На нём был традиционный церемониальный халат — тёмно-золотой, расшитый по полам и груди свернувшимися драконами в технике, которой я не видел ни в одном музее. Камера приблизилась, и я успел оценить работу: каждый дракон был выложен золотой нитью с вкраплениями мелкого жемчуга и красного коралла.

Голове императора венчала невысокая церемониальная шапка с нефритовой подвеской на лбу. Один-единственный камень — но какой. Даже через экран я ощутил его силу.

За императором тихо вышла императрица.

Маленькая, изящная, в длинном шёлковом одеянии цвета свежего снега. По полам — узор из белых пионов, вышитый серебром. В чёрных, гладко зачёсанных волосах — две нефритовые шпильки, на запястьях — браслеты из того же камня. Ничего лишнего. Ни одного бриллианта. И при этом — впечатление такое, словно она вышла не из вагона, а из старинной хроники.

— Какой стиль… — выдохнула Лидия Павловна.

И, наконец, наследник.

Это был молодой человек лет двадцати с небольшим, серьёзный, в форме китайской дворцовой гвардии — глухой тёмный мундир со стоячим воротником, золотые пуговицы, золотая нашивка с драконом на левом плече. Он шёл за матерью на полшага позади, не сводя глаз с приближающегося российского императора.

Наш государь сделал шаг навстречу.

Они встретились ровно на середине ковра — два императора, две династии, две традиции. Поклонились — оба одновременно, оба ровно настолько, насколько предписывал протокол. Не дальше, не ближе. Потом — обменялись рукопожатиями.

Камера дала крупный план, и я увидел: император Поднебесной чуть улыбнулся. Чуть-чуть, одной стороной рта. Но тем не менее.

Хорошее начало.

Императрицы поприветствовали друг друга отдельно — лёгким наклоном головы, без рукопожатия. У них явно был свой протокол. Наследники тоже обменялись поклонами — синхронно, как по команде.

— Боже мой… — прошептала Лена. — Какие они все красивые…

Я кивнул, не отрываясь от экрана. Красивые — это даже слабо сказано. Это было восхитительное зрелище.

Камера на экране сменила ракурс, и нам показали привокзальную площадь. Там уже стояли особые кареты.

Открытые, золочёные, тщательно отреставрированные специально к визиту — об этом писали газеты ещё месяц назад. Императорский конюшенный двор перебрал весь свой музейный парк, выбрал лучшие образцы и довёл их до образцового состояния.

На первой карете императорские гербы блестели так, что ослепляло даже на экране. Шестёрка вороных лошадей, гривы расчёсаны, упряжь — золочёная, с бирюзовыми вставками.

Толпа на Невском зашевелилась.

— Едут!.. Едут!.. — пронеслось по людям. Кто-то поднял ребёнка на плечи. Кто-то развернул флаг. Девушка рядом со мной заплакала — просто так, от избытка чувств. Лена подала ей платок.

Сначала послышался не стук копыт, а музыка.

Издалека — с Лиговки, от стороны вокзала — донёсся военный марш.

— Идут! — крикнул кто-то.

И они показались.

Сначала — конная гвардия. Кавалергарды на белых конях, кирасы блестели на солнце так, что на них было больно смотреть. За кавалергардами — конно-гренадерский эскадрон, тёмные мундиры, медвежьи шапки. Кони шли в ногу, медленно, торжественно, словно знали, что их сегодня день, который навсегда войдёт в историю.

За конной гвардией двигался оркестр. Барабаны, медь, флейты, литавры. Марш гремел так, что уши заложило, а моё сердце начало биться в такт.

И за оркестром медленно двигались кареты…

Я ожидал многого, но не такого. Первая карета была открытая — это означало, что император Всероссийский лично решил показать своего гостя народу. И что гость согласился. В дипломатическом смысле — наверняка особый жест.

В первой карете сидели оба императора. Российский — справа, китайский — слева. Они о чём-то негромко разговаривали — я видел, как шевельнулись губы императора Поднебесной, как кивнул в ответ наш государь.

Толпа взорвалась овациями.

Цветы летели на мостовую — белые хризантемы, розы, ландыши. Гвардейцы по бокам кареты шли неторопливым шагом, поддерживая безопасную дистанцию.

Лидия Павловна стиснула мою руку.

— Сашенька, — прошептала она. — Ты только посмотри…

Вторая карета предназначалась для императриц. Наша государыня и её китайская гостья сидели рядом, и обе слегка наклоняли головы, отвечая на приветствия. Императрица Поднебесной не махала рукой и не кивала широко — только короткий, чуть заметный наклон, какому, наверное, обучают с детства. Но и этого было достаточно: там, где она проезжала, толпа кричала особенно громко.

Третья карета везла наследников. Юный гвардейский корнет и серьёзный молодой человек в тёмном мундире со стоячим воротником. Они даже о чём-то перемолвились — наш кивнул, китайский ответил.

За каретами кортежем двигались автомобили.

Десяток, может, дюжина машин, и все чёрные, длинные, начищенные. Я успел разглядеть в первом автомобиле двух пожилых сановников в традиционных одеяниях, во втором — великих княгинь и придворных дам в шёлковых платьях с длинными рукавами.

За лимузинами — снова музыка. На этот раз играл Семёновский полк. И ещё один эскадрон — Конногвардейский, чёрные кони, белые мундиры.

Кортеж двигался медленно. Император Поднебесной хотел увидеть Петербург, и Петербург хотел увидеть императора.

Когда первая карета поравнялась с тем местом, где мы стояли, я непроизвольно подался вперёд. И — на долю секунды — император Поднебесной повернул голову в нашу сторону. Случайно, разумеется. Толпа была огромной, и он смотрел вообще-то в другую сторону, скользящим, императорским взглядом.

Но на секунду, казалось, наши с ним глаза встретились. Не знаю, увидел ли он меня — наверняка нет, я был просто одним из тысяч в толпе. Но я его увидел.

Кортеж проехал мимо. Толпа потянулась за ним, насколько позволила полиция. Мы стояли на месте — спешить было некуда. Карета императора уже сворачивала к Дворцовой, кареты следом, лимузины, ещё один оркестр. Всё это будет идти ещё минут двадцать.

Лена смотрела вслед кортежу с открытым ртом. Лидия Павловна украдкой смахнула слезу. Отец повернулся ко мне.

— Пойдём домой?

— Пойдём.

Лена очнулась.

— Подождите, ещё не все полки прошли!

— Дома досмотрим, — улыбнулся отец. — На экране хоть видно получше.

После ужина отец ушёл в мастерскую — у него горел заказ Военного министерства, и никакая высочайшая делегация не могла этого отменить. Я тоже поднялся к себе — хотел поработать над «Сингулярностью».

А вот женщины нашего дома к работе явно не были расположены.

Проходя по коридору на второй этаж, я невольно услышал, что в спальне матери шло настоящее сражение. И вид у этого сражения был знакомый: на огромной кровати разложены три платья, на банкетке — четыре пары туфель, на столике — открытая шкатулка с украшениями.

— Мама, оно меня полнит, — донёсся голос Лены.

— Тебя оно не полнит. Тебя полнит освещение. Платье в этом цвете идёт тебе изумительно.

— А вырез? Не слишком ли…

— Не глубже, чем у других девушек твоего возраста. И уж точно не глубже, чем у великой княжны Марии Александровны на прошлогоднем балу.

— Мама!

— Что «мама»? Я говорю правду.

Я заглянул в дверь. Лена стояла перед зеркалом в тёмно-зелёном платье на тонких бретелях. Лидия Павловна обходила её кругом и осматривала так внимательно, как мастер оценивает заготовку перед закрепкой.