Берт сильно загорел, похудел и приобрел громадную выдержку и опыт. Он уже не бродил больше, разинув рот, как прежде: в его взгляде светились твердость и упорство. В Кардиффе он испытал нужду в новой одежде и оружии и, чтобы раздобыть это, прибегнул к таким средствам, которые, наверное, шокировали бы его год назад. Он нашел в покинутом ломбарде фланелевую рубашку, костюм из вельвета и револьвер с пятьюдесятью патронами. Всем этим он завладел без всяких церемоний. Он нашел также немного мыла и в первый раз за тринадцать месяцев вымылся хорошенько в ручье за городом. Сторожевые отряды, которые раньше расстреливали грабителей на месте, уже наполовину разбежались вследствие эпидемии, а остатки их разрывались между городом и кладбищем, тщетно стараясь успеть туда и сюда: эпидемия все разрасталась.
Три-четыре дня Берт шатался по окрестностям, умирая с голоду, и наконец вернулся в город и присоединился на неделю к госпитальному отряду, чтобы немного откормиться перед отправлением в дальнейший путь к востоку.
Уэльс и вообще английская провинция сохранили некоторую обеспеченность и довольство среди всеобщего упадка. Там имущество было в целости. Дома и однорельсовые железные дороги, изгороди ферм, кабели, мостовые и тротуары, столбы с наклеенными на них объявлениями, относившимися к прежнему порядку вещей, – все это большей частью осталось нетронутым. Банкротство, социальный упадок, голод и чума как будто не коснулись этих мест. Лишь столицы и крупные центры подверглись настоящему разрушению. Тот, кто внезапно попал бы в сельский округ, сразу не нашел бы даже большой разницы в сравнении с прежним. Конечно, бросилось бы в глаза, что все живые изгороди давно надо подстричь; трава слишком густо разрослась по краям дороги; по дорогам размыты дождями колеи; коттеджи большей частью закрыты; телефонные провода оборваны, и на откосе стоит брошенная повозка… Широковещательные объявления о превосходных консервированных персиках или необыкновенно вкусных сосисках должны были бы еще сильнее раздразнить голод попавшего туда человека. А затем он вдруг увидел бы нечто, напоминавшее средневековые времена в картинах Дюрера, – скелет лошади, или скомканную массу лохмотьев во рву, из которой выглядывала худая нога с желтой, покрытой красными пятнами кожей, и лицо, вернее, то, что было лицом, – теперь изъеденное и страшное! Местами попадались вспаханные, но незасеянные поля, или поле ржи, вытоптанное скотом, и кучи хвороста, припасенные для костра.
Но Берту встречались по дороге и люди – мужчины и женщины – с пожелтевшими лицами, одетые кое-как: с оружием в руках они разыскивали себе пищу. Эти люди выражением глаз, да и вообще всем своим видом напоминали бродяг и преступников, хотя одежда указывала на принадлежность их к зажиточному, среднему и даже высшему классу. Многие из них жаждали узнать новости и готовы были даже поделиться своими скудными припасами и крохами серого и полусырого хлеба. История Берта, конечно, должна была заинтересовать их, и им очень хотелось удержать его у себя на несколько дней. Почта и типографии не работали, и это образовало огромный и болезненный пробел в культурной жизни того времени. Люди уже не могли видеть и знать того, что творилось в разных концах земного шара, и им пришлось вернуться к привычкам средних веков, довольствуясь разными слухами и толками. Во взглядах, в разговоре и во всем внешнем облике этих людей чувствовалась полная растерянность.
Берт избегал по возможности больших городов, – этих центров, где царили насилие и отчаяние, – переходил из одного округа в другой, из одной деревни в другую и часто натыкался на разные неожиданности. В одном месте он видел большие дома, сожженные, очевидно, вследствие подозрения, что там прятались запасы пищи, видел непогребенные трупы людей, – полную остановку всего общественного механизма. В другом месте он находил организованные силы, упорно старавшиеся восстановить порядок; читал свежие объявления насчет бродяг; видел группы вооруженных людей, охранявших дороги и возделанные поля, наблюдал борьбу с эпидемией, заботы о пропитании народа, запасы пищи, присмотр за скотом. В некоторых местах он встречал даже правосудие в лице двух-трех судей, причем обычно деревенский доктор или какой-нибудь фермер подчиняли себе всю окрестность. Это было также возвращением к самоуправляющейся общине пятнадцатого века. Однако даже такая организованная деревня могла в любое время подвергнуться набегу каких-нибудь воздушных пиратов, разыскивающих для себя керосин, алкоголь или провиант. Порядок поддерживался ценой невероятных усилий, необычайной бдительности и постоянного напряжения. Иногда попадались грубо начертанные надписи, как то: «Карантин», «Иностранцы подвергаются расстрелу», и вереницы повешенных грабителей, раскачивавшихся на телефонных столбах, по краям дороги… Это означало, что уже близко большой населенный центр, где царят междоусобица и хаос. Вокруг Оксфорда, на крышах, помещались огромные доски, на которых было написано лишь одно слово: «Пушки», служившее предостережением для всех чужестранцев…
Несмотря на риск, которому все подвергались на этих дорогах, по ним разъезжали велосипедисты, и Берт во время своего долгого путешествия несколько раз встречал огромные автомобили с сидевшими в них закутанными фигурами в автомобильных очках. Полиции было мало, но иногда встречались отряды худых и обтрепанных солдат-велосипедистов, и чем ближе Берт подходил к границе Уэльса, тем чаще они попадались. Видимо, они продолжали поход, несмотря на царившее кругом разрушение…
Терзаемый голодом, Берт несколько раз пытался зайти в рабочие дома, чтобы переночевать там, но находил их или запертыми, или же превращенными во временные госпитали. Однажды в сумерках Берт пришел в одну деревню в Глостершире и захотел войти в рабочий дом, двери и окна которого были широко раскрыты. Но тут Берта поразило зловоние, стоявшее в коридорах, и он, к ужасу своему, увидел, что коридоры завалены трупами…
Из Глостершира Берт отправился к северу, в британский воздухоплавательный парк за Бирмингемом, в надежде, что там его примут на службу и накормят. Правительство или, во всяком случае, военное министерство продолжало существовать и энергично старалось, несмотря на общий упадок, поддержать свой престиж, побуждая мэров и городские магистраты заново организовываться. Лучшие оставшиеся в живых ремесленники со всего округа были собраны в этот парк и подготавливали его к защите при осаде. Они спешно строили машины Беттериджа укрупненного типа. Но Берт не нашел здесь себе работы. Он был недостаточно искусен. Поэтому он отправился дальше, в Оксфорд. Как раз после его ухода произошло сражение, во время которого этот парк был окончательно разрушен. Когда Берт проходил Бор-Хилл, он заметил азиатскую эскадру, пролетавшую над холмами в юго-западном направлении. Он видел также, как два аэроплана преследовали воздушный корабль, догнали его, подстрелили, и корабль сгорел в Эдж-Хилле. Но Берт так и не узнал исхода этой битвы…
Берт переправился через Темзу из Итона в Виндзор и прошел вокруг южной части Лондона, в Бен-Хилл. Там он нашел своего брата Тома: у Тома был вид несчастного, загнанного животного, и он прятался в своей старой, темной лавчонке. Он только что перенес чуму, а Джессика еще лежала наверху без сознания, в мучительной агонии. Она бредила о рассылке товара своим постоянным покупателям и бранила Тома за то, что он не торопился: ведь этак он непременно опоздает отнести вовремя картофель миссис Томпсон и цветную капусту миссис Гапкинс… Но торговля в лавочке давно уже прекратилась, и Том занимался только тем, что с необыкновенным искусством расставлял западни для крыс и воробьев. Впрочем, он очень ловко сумел припрятать кое-какие запасы хлеба и бисквитов из ограбленных магазинов.
Том встретил брата с радостью, в которой, однако, сквозила некоторая боязнь.
– Это ты, Берт? – воскликнул он. – Я так и думал, что ты когда-нибудь вернешься, и я очень рад, что вижу тебя. Но я не могу накормить тебя: у меня самого ничего нет… Где ты пропадал все это время?
