Между тем сущность политики в эпоху, когда жил Берт Смоллуэйс (и когда разразилась великая война в воздухе), была довольно проста, только никто не хотел взглянуть на вещи надлежащим образом. Колоссальное развитие науки и техники изменило человеческие отношения. Благодаря увеличивающимся скоростям механического передвижения нации приблизились друг к другу, люди стали ближе в экономическом, социальном и физическом отношениях, так что прежние разделения на нации и государства утратили свое значение. Новый, более широкий синтез человеческих отношений стал не просто необходимостью, а необходимостью неизбежной. Как некогда независимые герцогства Франции должны были слиться в единое государство, так теперь последние должны были стремиться к более широкому слиянию, должны были заботиться о том, чтобы сберечь то, что практично и ценно, и отбросить то, что вредно и уже устарело. Более разумный мир понял бы это стремление к слиянию государств, своевременно обсудил и осуществил бы это, в результате такого слияния возникла бы великая культура, и это было вполне возможно для выросшего человечества.
Но мир Берта Смоллуэйса не сделал ничего подобного. Правительства этого мира не только не шли навстречу такому слиянию, но, вследствие взаимного недоверия, опасались его. Великодушные порывы были им незнакомы. Они начали вести себя как плохо воспитанные люди в переполненном вагоне: толкать друг друга локтями, наступать друг другу на ноги. Тщетно было пытаться убедить их, что все они могут с удобствами устроиться в этом вагоне, если не будут так тесниться и толкаться. Историк начала XX века везде, во всем мире, отметит одни и те же явления. Старые понятия и старые предрассудки мешают установиться новым порядкам, новым общественным отношениям. Получается какое-то неискоренимое бестолковое смешение старого и нового, полная путаница понятий. Историческая арена стала слишком тесной, и вот государства забрасывают друг друга своими фабрикатами, раздражают друг друга тарифами и всякого рода коммерческими притеснениями и постоянно угрожают друг другу армиями и флотами, которые с каждым годом принимают все более и более чудовищные размеры…
Невозможно точно определить теперь, как много средств и сил было потрачено миром на военные приготовления и снаряжения, но ясно одно: затраты были колоссальные. Англия тратила на свою армию и флот так много денег, что, если бы все это было направлено ею в область подлинной культуры и воспитания, британцы стали бы аристократией мира. Если бы правители Англии заставляли подрастающее поколение учиться и воспитывали бы его вплоть до восемнадцатилетнего возраста, то каждый такой Берт Смоллуэйс на Британских островах был бы не только физически крепким, но и нравственно развитым, интеллигентным человеком. Для этого требовалось только, чтобы то, что тратилось на военные цели, расходовалось на образование. Вместо этого каждый мальчуган, еще не достигнув четырнадцатилетнего возраста, привыкал к виду развевающихся флагов, к воинственным кличам толпы, а затем, покинув школу, принимался за разные, более или менее сомнительного свойства, предприятия, с целью наживы или просто ради куска хлеба. Франция тоже допускала у себя подобные нелепости. В Германии, пожалуй, дела обстояли еще хуже. Россия, под давлением все усиливавшегося милитаризма, стремилась прямо навстречу банкротству и гибели. Европа только и занималась производством громадных пушек и бесчисленного множества маленьких Смоллуэйсов. Азиатские народы ради самозащиты вынуждены были использовать все возможности, предоставляемые новейшими научно-техническими изобретениями.
Накануне возникновения войны шесть великих держав мира и множество маленьких стояли вооруженные с головы до ног, напрягая все свои силы, стремясь опередить друг друга в смертоносной силе оружия и в военной готовности. К числу великих держав принадлежали и Соединенные Штаты. Это государство вынуждено было усиленно вооружаться благодаря не только попыткам Германии распространить свое господство на Южную Америку, но и естественным последствиям собственных действий, заключавшихся в присоединении земель у самой границы Японии. Поэтому Соединенным Штатам приходилось содержать два гигантских флота: на востоке и на западе, а внутри государства создался резкий конфликт между федеральным правительством и отдельными правительствами штатов в связи с вопросом о всеобщей воинской повинности. За Соединенными Штатами следовал великий Восточно-Азиатский Союз, – тесное объединение Китая и Японии; влияние этого союза в решении мировых вопросов все росло и становилось, пожалуй, даже преобладающим. Германия боролась изо всех сил за осуществление мечты о насаждении своего языка и о распространении своей власти на всю Европу, объединенную насильственным путем. Это были три наиболее рьяные и наиболее воинственные державы.
Британская империя была менее воинственной: ее владения были рассеяны по всему земному шару, защищать их было трудно; кроме того, внимание английского правительства было отвлечено революционным движением в Ирландии и в других местах. Великобритания научила закабаленные ею народы курить папиросы, носить большие шляпы, играть в крокет, устраивать бега, снабдила их дешевыми револьверами, керосином, системой промышленности, дешевыми газетами на английском и туземном языках, дала возможность получать ничего не стоящие университетские степени, ввела мотоциклы и электрические трамваи, развила целую литературу, выражающую презрение к подчиненным народам, и сделала эту литературу вполне доступной для них. Но английское правительство было убеждено, что все это не вызовет для него никаких дурных последствий, а все потому, что кто-то когда-то сказал: «Забывчивый Восток…», и еще потому, что Киплинг вдохновенно произнес:
Восток – Восток, а Запад – Запад,
И встрече близнецов не быть…
Между тем в Египте, Индии и других подвластных Великобритании странах выросли новые поколения; и в этих-то поколениях копились страстное негодование, громадная энергия и активность, не отстававшие от века. Правящие классы Великобритании очень медленно усваивали себе новый взгляд на подчиненные народы как на пробуждающиеся нации; усилия этих классов удержать империю от распада среди происходивших перемен подвергались постоянному риску. Опасность была в том легкомыслии, с которым миллионы таких, как Берт Смоллуэйс, подавали свои голоса на выборах; опасность была в том, что у британских подданных из цветных рас чувствовалось все меньше уважения к должностным лицам. «Дерзость» цветных джентльменов переходила всякие границы, она выражалась уже не только в выстрелах и бросании камней, но и в цитатах из Бернса и Дарвина и в забрасывании аргументами.
Более миролюбивыми, нежели британская империя, были Франция и ее союзники. Латинские державы, правда, были вооружены с головы до пят, но эти государства сражались неохотно, и во многих отношениях, как социально, так и политически, стояли во главе западной цивилизации. Россия была тоже мирной державой, правда, поневоле. Ее раздирали внутренние распри между революционерами и реакционерами; страна была почти парализована хроническими беспорядками и бесконечной политической борьбой. Маленькие государства, втиснутые между огромными мощными державами, постоянно угрожавшими им, также вынуждены были, дрожа за свою независимость, вооружаться с головы до ног, насколько допускали их ресурсы.
Все это привело к тому, что в каждой стране сотни энергичных людей все больше тратили свои силы и ум на совершенствование и изобретение разного рода оружия, и так должно было продолжаться до тех пор, пока напряжение не достигнет высшей точки и не разразится война. Каждая держава старалась окружать тайной свои приготовления, держала в запасе новое оружие и стремилась не только опередить своих соперников, но и проникнуть в тайны их приготовлений. Воображение правительства любой страны находилось под вечным страхом, что другое государство уже запаслось каким-либо новым открытием. То распространялся слух, что Великобритания обладает необыкновенной пушкой, превосходящей все остальные в мире, то – что Франция изобрела замечательное ружье, Япония – новый взрывчатый состав, а Америка – подводную лодку, которая в состоянии изгнать из морей все броненосцы.
