– Мое имя Беттеридж, – кричал он глазевшей внизу толпе. – Беттеридж! Запомните хорошенько! Моя мать была шотландка!..

Убедившись, что его поняли, он снова поднялся вверх под громкие крики толпы и легко и свободно полетел дальше, то поднимаясь, то опускаясь; волнообразные движения аппарата чрезвычайно напоминали полет осы…

Возвращение Беттериджа в Лондон, после того как он посетил Манчестер, Ливерпуль и Оксфорд, выкрикивая везде свое имя, произвело неслыханную сенсацию. Все жители высыпали на улицу и глазели в небо. На городских улицах, пожалуй, за три месяца не перебывало столько народу, сколько было в этот день; у Вестминстерского моста чуть не произошло несчастье с пароходом, который налетел на сваю вследствие того, что шкипер загляделся на небо.

Беттеридж вернулся к вечеру в Хрустальный дворец, – это классическое место для всех воздухоплавательных опытов, – и, благополучно заведя свой аппарат в ангар, захлопнул дверь перед самым носом фотографов и журналистов, ожидавших его возвращения.

– Вот что, ребята, – сказал он, обращаясь к напиравшей толпе, когда его ассистент запер ворота ангара, – я смертельно устал и едва могу стоять. Я не в состоянии говорить с вами теперь. Мое имя: Беттеридж… Беттеридж! Запомните хорошенько! Мы поговорим завтра…

Ассистент Беттериджа с трудом проложил себе дорогу через толпу назойливой молодежи, наступавшей на него с записными книжками и фотографическими камерами в руках. А Беттеридж стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост, возвышаясь над собравшимися. В этот момент он был самым знаменитым человеком в стране. И мегафон, которым он сейчас размахивал, был как бы символом его славы…

6

Том и Берт Смоллуэйсы наблюдали за возвращением Беттериджа с вершины холма, откуда часто следили за пиротехническими опытами в Хрустальном дворце. Берт был очень возбужден, а Том спокойно и тупо смотрел на происходившее. Но ни тот ни другой не могли знать тогда, какое огромное влияние окажет это событие на их собственную жизнь.

Берт только заметил:

– Быть может, это заставит старину Грабба кое-что переменить в своей лавочке и бросить в огонь доморощенную модель аэроплана. Не думаю, однако, чтобы это могло спасти нас, если мы только не поплывем по течению и не ухватимся за новую идею.

Берт был уже настолько знаком с проблемами воздухоплавания, что мог вполне оценить значение нового открытия. Гигантская пчела должна была, по его выражению, «вскружить голову газетным репортерам».

Действительно, на другой день страницы всех газет и журналов чернели фотографическими снимками. Статьи напоминали скорее горячечный бред, нежели произведения печати. Через день стало еще хуже. К концу недели все улицы были полны криками газетчиков, сообщавших различные подробности, касающиеся личности изобретателя и тех необыкновенных требований, которыми он ограничивал свое согласие открыть тайну изобретения.

Действительно, он окружил свое изобретение непроницаемой тайной. Он сам построил свой аппарат в укромном и безопасном убежище, предоставленном ему администрацией Хрустального дворца. Ему помогали рабочие, изготовлявшие для него отдельные части, но не интересовавшиеся целым. На другой день после полета он собственноручно разобрал свой аппарат, запаковал некоторые главные части, а затем, призвав малосведущих помощников, уложил все остальные в запечатанные ящики и отправил на различные склады технических изделий, где его машины были тщательно спрятаны. Такие предосторожности оказались далеко не лишними ввиду огромного спроса на фотографические снимки или эскизы с его аппарата. Но мистер Беттеридж, продемонстрировав свой аппарат, не желал давать более никаких разъяснений. Он хотел сохранить свою тайну от преждевременного раскрытия.

Мистер Беттеридж обратился к британцам с вопросом, желают ли они получить его изобретение или нет. Он заявлял, что он – империалист и хочет, чтобы исключительно Англия воспользовалась его открытием, только…

Вот тут-то и начались затруднения!

Беттеридж был, очевидно, человеком совершенно свободным от всякой ложной скромности, пожалуй, даже лишенным всякой скромности. Он очень охотно принимал газетных корреспондентов, отвечал на какие угодно вопросы, за исключением тех, что касались авиации, высказывал мнения, критиковал, сообщал автобиографические подробности, раздавал свои портреты, позировал для фотографов и вообще наполнял собой вселенную. На его портретах прежде всего бросались в глаза его огромные черные усы и свирепое, надменное выражение лица. Общее впечатление было таково, что Беттеридж – ничтожный человек. Действительно, талантливый человек не мог бы смотреть на всех так вызывающе. Но в физическом отношении Беттериджа можно было назвать выдающейся особой. Ростом он был в сто восемьдесят восемь сантиметров, и вес его был пропорционален росту. Кроме того, у него была какая-то подозрительная любовная история, о которой он не стеснялся говорить. Британское общество, столь строгое в вопросах морали, к ужасу своему, узнало, что официальное вмешательство в эту историю было непременным условием раскрытия Беттериджем его тайны, от которой зависела судьба Британской империи!

Точные подробности этой любовной истории не были никому известны, но, по-видимому, героиня, выражаясь словами одной из неопубликованных речей Беттериджа, повинуясь голосу своего благородного сердца, неосторожно вступила в брак с «трусливым хорьком». Беттеридж, очевидно, любил зоологические сравнения. Такой поступок окончательно погубил ее социальное положение и счастье. Беттеридж очень хотел подробно распространиться об этом для того, чтобы показать во всем блеске благородный характер своей возлюбленной. Но это привело в большое смущение газеты, всегда обнаруживавшие большую сдержанность в этом отношении и поэтому не решившиеся печатать такие слишком интимные подробности личной жизни изобретателя. Вообще, было очень неловко слушать его рассказы об этом, хотя Беттеридж с чрезвычайной готовностью раскрывал свою душу перед журналистами, и они никак не могли избежать его признаний. Он прославлял свою любовь и требовал, чтобы газеты писали о ней.

– Но ведь это, в конце концов, частное дело, – возражали ему.

– Несправедливость, сэр, – это дело, касающееся всего общества, – говорил он. – Мне все равно, имею ли я тут дело с учреждениями или отдельными личностями, и против кого я восстаю! Я защищаю дело женщины, женщины, которую люблю, непонятой, благородной женщины, сэр! Я хочу отомстить всему миру за нее!

– Я люблю Англию, – прибавлял он обыкновенно, – да, я люблю ее. Но пуританизм я ненавижу. Я питаю к нему невыразимое отвращение. Он стоит у меня поперек горла. Возьмите, например, обстоятельства моего дела…

Он постоянно возвращался к этому вопросу и требовал от газетных корреспондентов, чтобы ему показывали оттиски его разглагольствований. Если они недостаточно распространялись в своих отчетах о его любовных чувствах, то он вычеркивал все остальное.

Да, для британской журналистики настали трудные времена! Никогда еще не бывало более простой и неинтересной любовной истории, не возбуждавшей сочувствие публики. А между тем общество было чрезвычайно заинтересовано открытием Беттериджа. Но когда интервьюерам удавалось отвлечь Беттериджа от его любовной темы, то он начинал говорить растроганным голосом и со слезами на глазах о своем детстве – о матери, представлявшей настоящий кладезь всех материнских добродетелей, и к тому же «шотландке». Она была почти красавицей, по словам Беттериджа.

– Я всем обязан моей матери, – заявлял он, – всем! Впрочем, спросите любого человека, достигшего чего-нибудь в жизни, и он вам скажет то же самое. Всем, что мы имеем, мы обязаны женщинам. Они – хранительницы рода. Мужчина – не более как призрак. Он приходит и уходит, как сон. Но душа женщины ведет нас к прогрессу.

Так разглагольствовал Беттеридж со всеми репортерами.

Что, собственно, он желал получить от правительства за свой секрет, он не говорил. И затем непонятно было, чего можно было ожидать в данном случае от государства, кроме денег? Общее впечатление было таково, что он не столько стремится что-то получить, сколько желает воспользоваться беспримерным случаем, чтобы покрасоваться и прокричать о себе на весь мир. Между тем стали распространяться различные слухи о его происхождении. Говорили, что он был владельцем большого отеля в Капштадте, где однажды остановился один молодой, очень скромный изобретатель, по имени Паллизер, прибывший в южную Африку из Англии и находившийся в последней стадии чахотки. Беттеридж видел его планы и чертежи, и когда изобретатель умер, то похитил его бумаги и уехал с ними. Так, по крайней мере, утверждали наиболее распространенные американские газеты. Но ни опровержения, ни подтверждения этих слухов так и не было сделано.