В обсерватории меня встретил младший наблюдатель Хоккей – астроном шестьдесят четвертой степени, имевший право носить розовую мантию. Величественные инструменты, непонятные и забытые, стояли на прочных мраморных пьедесталах. Часть последних была сломана, и в дальних углах залы трубы, рычаги и винты напоминали лес, поваленный бурей. Среди этих инструментов Хоккей в своей розовой мантии, которая волочилась по пыльным плитам, казался маленьким и ничтожным. Он словно заблудился среди труб, медных дисков и каменных пьедесталов, похожих на гробницы.

– Вы никогда еще у нас не были? – спросил Хоккей. – Тут есть на что посмотреть. Все эти инструменты, за исключением сломанных, конечно, накапливают факты! Тысячи, миллионы фактов! Записывают их на ленты и сами сматывают ленты на катушки, которые мы храним в погребах под холмом, на котором построена обсерватория. От их стеклянных глаз не ускользает ни одно из изменений в яркости самой отдаленной звезды; с величайшей точностью они определяют химический состав туманных масс, рассеянных в мировом пространстве; вот этот инструмент, направо за решеткой, в одну минуту дает более тысячи фотографий.

Астроном смотрел на окружающие нас механизмы с таким выражением, с каким древние язычники подходили к своим идолам. В его взгляде читались робость и благоговение.

– Что же вы делаете с накопленными фактами? – спросил я.

– Как что? Мы их храним.

– Ну а потом что?

– Да что же с ними делать? Ведь, чтоб рассмотреть и изучить фотографии, снятые хотя бы этим инструментом, в то время пока мы с вами разговариваем, надо затратить по меньшей мере целый год. Человеческий ум слишком слаб, а жизнь слишком коротка для того, чтоб можно было разобраться хотя бы в ничтожной части бесконечных записей о вселенной, которые непрерывно делают эти механизмы. Было время, когда ученые пытались еще справиться с приливом фактов и осветить теориями и гипотезами горы растущего сырого материала, но теперь мы не можем и мечтать о таких попытках. Если вы спуститесь в подвалы под холмом, то можете целый день бродить в узких переходах между горами печатной и исписанной бумаги, и тогда самая мысль о том, чтоб возможно было – я не говорю изучить, а только рассмотреть эти материалы, покажется вам проявлением безумия. Мы копим факты, и больше ничего!

Кругом слышалось слабое жужжание от вращающихся дисков, и казалось, что действительно на эту обсерваторию надвигаются волны невидимого прилива, затопившего науку и превратившего ученых в прислужников бездушных мертвых механизмов.

По узкой винтовой лестнице мы поднялись на металлическую узорчатую площадку, повисшую между двумя медными трубами, как сорочье гнездо. Хоккей усадил меня на стул и предложил взглянуть в отверстие трубы.

– Комета еще не успела окончательно образоваться. Она находится в периоде роста. Не смотрите очень долго, если не хотите испортить себе зрение.

Я наклонил голову к искрящемуся стеклу и увидел картину, которую не забуду до конца жизни.

На черном фоне неба ярко горело красное треугольное пятно; вокруг него кружились вихри искр. Казалось, что там была метель; страшная буря взметала хлопья огненного снега и создавала из него причудливые образы; лучей у кометы еще не было, но по сторонам её тянулись узкие голубоватые линии, изгибавшиеся, как пряди водорослей в текущей воде.

Я видел творение. Испытывал такое чувство, как будто присутствовал при создании картины великого мастера, и никогда потом комета не производила на меня более сильного, потрясающего впечатления, чем в этот момент. Как и все остальные жители Гелиополиса, я редко смотрел на небо – скучное, холодное, немое, с медным отблеском от электрических солнц, оно давно утратило для нас всякую тайну. Красное пятно кометы и вихри, крутящиеся вокруг него, показались мне огненным знаком, смысла и значения которого я не понимал, но смутно угадывал. Точно чья-то огненная рука чертила на небе непонятный иероглиф, и в этом иероглифе заключался приговор Земле. Когда я поднял глаза от стекла, то не мог рассмотреть ни площадки, ни Хоккея, который стоял около меня.

– Может быть еще, она и минует Землю, – равнодушно сказал Хоккей, – тут всегда возможны ошибки, тем более что вычисления делали не мы, а наша математическая машина.

Но я уже знал, что столкновение неизбежно, уверенность эта создалась во мне как-то разом, и ее ничто уже не могло поколебать. Странно, что когда комета стала видима простым глазом, то такая же уверенность явилась у всех людей, несмотря на то, что правительство принимало все меры для успокоения населения.

При помощи Хоккея я спустился по винтовой лестнице и через несколько минут вновь был над дикими полями, окутанными лиловым вечерним туманом. Вода в прудах и озерах казалась черной, с пронзительными криками носились птицы, холодный ветер нес тучи мелкой пыли над высохшей землей, далеко впереди над Гелиополисом горели огни электрических солнц, и свет их казался мертвенно-бледным.

Недалеко от города с нами случилось небольшое несчастье; в машине что-то сломалось, и пришлось быстро опуститься. Мы оказались на поляне, освещенной огнями Гелиополиса. С одной стороны тянулся глубокий овраг, в котором шумел невидимый ручей, а с другой стояло наполовину разобранное строение, окруженное поваленной изгородью. Пока машинистка возилась около аэроплана, я сделал несколько шагов по направлению к оврагу и почти наткнулся на человека, сидевшего на срубе колодца. По одежде я сейчас же увидел, что предо мной один из тех людей, которые не окончательно еще порвали связь с городом и жили частью в диких полях, частью в отдаленных грязных предместьях. Когда этот человек поднял голову и внимательно посмотрел на меня, я увидел, что он или болен, или давно голодает.

– Что вы здесь делаете? – спросил я, чтобы сказать что-нибудь.

Бродяга пожал плечами.

– Не понимаю, почему вы задаете мне этот вопрос, но если вас это может интересовать, извольте: я вышел за город, чтобы увидеть комету.

– Вы ее еще долго не увидите: пройдет дней десять, а то и больше до того времени, когда ее можно будет различить невооруженным глазом.

– Вот что! – с оттенком сожаления сказал бродяга. – А я думал, что дней через десять все будет кончено, и от всего этого, – он неопределенно показал рукой вокруг себя, – останется куча пепла. Впрочем, может быть, это новая выдумка ученых шарлатанов и плутов из квартала Веры.

– Я возвращаюсь из обсерватории и могу вам сказать наверное, что комета существует.

Лицо бродяги оживилось, он рассмеялся хриплым смехом.

– Да! Вы ее видели? Отлично, значит, я жду не напрасно.

И внезапно с приливом откровенности он заговорил:

– Если бы вы знали, как мне хотелось бы присутствовать, когда будет гореть весь мусор, начиная от парламента и кончая учеными в мантиях.

Меня неприятно поразила та радость, с которой этот человек в лохмотьях, сидевший среди пустыря, говорит о гибели всего, что с таким трудом накоплено тысячелетней историей человечества. Я не удержался, чтобы не сказать ему этого прямо.

– А какое мне дело до вашего человечества? – ответил с раздражением бродяга. – Что оно мне дало? Вот я сижу здесь под этим черным небом, голодный. И если я здесь умру, то, как вы думаете, заметило бы это человечество?

Он встал и говорил, размахивая длинной жилистой рукой.

– Но позвольте, никто не может быть равнодушным к будущему человечества! Все страдания людей, и живущих теперь, и живших раньше, необходимы для того, чтобы создать счастье будущих поколений, придет время, когда не будет страданий…

Бродяга прервал меня презрительным жестом.

– Поймите же вы, что я не хочу быть рабом этих будущих людей! И какой толк для меня и для миллионов других таких же, как я, в том, что когда-то через десять тысяч лет люди будут жить в райских садах, что ли. Я хочу жить, и все другие, которые умерли, не дождавшись этого вашего блаженства на Земле, они тоже хотели жить. Счастье нужно было им самим, а не каким-то там неведомым жителям блаженной страны.