Такова была в Гелиополисе сила печати. Пишу это не из тщеславия, как, может быть, подумают некоторые, а только для того, чтобы будущие люди знали, чем кончила мировая литература.

В тот день, когда я в первый раз услышал о комете, консерваторы подрались с радикалами, и наш парламентский хроникер, профессор Гелиополисского университета, сидя против меня на краю стола, рассказывал об этом происшествии так, как будто дрались не живые люди, а вступили в свалку параграфы, статьи и пункты «закона о конституции». Такой способ изложения он называл юридическим анализом.

– Параграф № 27 вызвал весь этот скандал, хорошо еще, что примечание к статье 94 давало возможность выдвинуть вопрос о голосовании, но тут испортил дело пункт 5…

Унылый это был человек, и слушать его было совсем не весело.

Вдруг зазвонил телефон.

– Говорит обсерватория. Только что вычислены элементы кометы Б, столкновение, по-видимому, неизбежно.

– Столкновение с чем?

– С Землей. Вы меня слушаете? 25 или 27 августа мы пройдем… – конца фразы я не расслышал.

– В чем дело? – спросил профессор. – Это, должно быть, о результатах голосования?

– Да нет же! Обсерватория извещает, что Земля столкнется с какой-то кометой.

– Лезут с глупостями. Дайте мне триста строк, я напишу статью о параграфе 94.

Главный редактор швырнул заметку о комете в корзину.

– Знаю я эти штуки. Пусть сначала заплатят за тысячу строк, по высшей расценке.

– Да ведь это обсерватория.

– Послушайте, Витторино, меня вы не проведете, – редактор поднял от рукописи маленькие прищуренные глаза. – На 26 августа назначено состязание аэропланов. Кто хочет расстроить дело, тот пусть платит.

По этим или по каким другим соображениям ни одна большая газета не напечатала известия о появлении кометы, и когда граммофоны над окнами дешевых изданий, не имевших влияния на ход общественной политической жизни, выкрикивали: «Гибель земли! Мировой пожар! Остается еще шестьдесят дней…» – их голоса заглушал рев сирен «Гелиополисского Вестника» и других серьезных изданий.

Но все же известие о появлении кометы быстро распространилось по всему Гелиополису.

Первыми всполошились монахи, мистики, теософы и медиумы.

В Гелиополисе не было господствующей религии, но каждому гражданину, достигшему 25 лет от роду, закон предписывал избрать какое ему угодно верование и держаться его по крайней мере в течение одного года. Огромное большинство числилось по официальным спискам христианами, но совершенно не знало, в чем его вера и какие обязанности налагает христианство на человека.

На площади Звезды и прилегающих к ней улицах и переулках всегда можно было видеть шумную толпу, которая стекалась сюда для выбора веры. Другие являлись на эту площадь, чтобы предложить изобретенную ими новую религию или найти последователей. Храмы всех веков и народов образовали здесь лабиринт, в котором безнадежно блуждали тысячи людей, ищущих бога.

Жрецы Озириса толпились на ступеньках широкой мраморной лестницы, украшенной двумя рядами львов с женскими лицами. В их храме, куда попадали через маленькую треугольную дверь, было темно и холодно, как в пустом колодце. В серебряных вазах сохранялась мутная вода из Нила, которой больные мочили свое тело; жирные черные кошки с отвратительным мяуканьем бегали между рядами каменных гробниц, в которых лежали набальзамированные тела богатых последователей древней египетской религии.

Жрецы Озириса в длинных белых одеждах с золотыми поясами постоянно ссорились с вертящимися дервишами, которые неистовствовали в круглом балагане напротив; острая крыша балагана поддерживалась двумя рядами колонн, и с улицы можно было видеть, как десятки оборванных, грязных людей кружатся в бешеной пляске или с бледными лицами валяются на истоптанном песке.

На площадке между храмом Озириса и балаганом дервишей проповедовал атеист Плумпер, называвший себя пророком. Он был одет в широкую красную тогу и сидел под навесом за столом, на котором лежали груды книг, брошюр и газет, опровергавших все религии: и старые, и новые. Пляска дервишей превращалась иногда в какое-то стихийное движение; она захватывала зрителей, как вихрь увлекает сухие листья; кольцо кружащихся быстро расширялось, выходило за столбы балагана; образовывались новые маленькие водовороты, и случалось, что атеист Плумпер в своей развевающейся тоге и белые жрецы Озириса вертелись на площадке до полного изнеможения.

Огромный белый храм Зевса Громовержца закрывал собой два ряда домов, в которых жили верующие в Нечто. Блистающие глыбы мрамора были украшены золочеными изображениями бога богов, у входа сидели прорицатели и торговцы амулетами.

Верующие в Нечто разделялись на 36 сект и каждый день устраивали публичные состязания сзади храма Зевса. Они отличались цветом одежд, иначе их было бы легко смешать друг с другом, так как разница в мнениях между наиболее непримиримыми – зелеными и красными – сводилась к тому, что зеленые считали Великое Нечто познаваемым, а красные – не познаваемым, а узнаваемым. Жрецы их походили на сутяг, которые ведут вечную тяжбу с небом. Каждому новообращенному они открывали доступ в свои книгохранилища и в архивы пыльных рукописей, предоставляя разбираться сколько угодно во всех этих противоречивых документах.

В соседнем узком темном переулке, крытом стеклом, помещались конторы медиумов и ясновидящих, которые за небольшую плату брали на себя сношения с загробным миром. В этом переулке странно мешались живые и мертвые.

– Кто хочет говорить с духом девушки, умершей 200 лет тому назад… С египтянином времен первых фараонов! Покойный отец банкира Гирфельда просит сына… Не нужен кому-нибудь Карл XII?

Все это выкрикивали десятки озабоченных служителей, появляющихся на балконах и у дверей контор.

В приемных на плетеных диванчиках, за круглыми столами, на которых лежали фотографии духов, постоянно сидели посетители, дожидавшиеся очереди.

Медиумы часто ссорились друг с другом, так как каждый день случалось, что один и тот же дух одновременно появлялся в десяти конторах, к великому соблазну зрителей и слушателей всей этой сверхъестественной отрасли промышленности. Сутяги из квартала верующих в Нечто то и дело являлись к медиумам и затевали с ними ссоры, в которых принимали участие и души умерших.

Крытая улица медиумов выходила на площадку, вымощенную розовым мрамором. На этой площадке стоял храм Человеку. В Гелиополисе было очень много людей, которые считали себя богами, но лишь немногие из них решались публично принять жертвы и поклонения от льстивых жрецов в храме за улицей медиумов. С южной стороны храма находился склеп самоубийц. Здесь длинными рядами на серых мраморных плитах лежали тела тех, кто на время уходил из жизни. Таким самоубийцам жрецы в храме Человека вводили в кровь особый яд небытия; сон наступал не сразу, а недели через две-три, а иногда и через месяц. В этот промежуток самоубийца медленно превращался в труп; ослабевало зрение, слух, притуплялась чувствительность к боли; полное оцепенение тела наступало раньше, чем прекращалась душевная жизнь. В склепе самоубийц было всегда несколько трупов, в раскрытых глазах которых светилось сознание, как луч заката в темной полосе воды. Умирали чаще всего на десять лет, но были и такие, которые желали проснуться через сто лет – предельный срок действия яда небытия. После воскресения самоубийцы жили столько же, сколько прожили бы, не приостанавливая жизни.

Правительство очень часто командировало чиновников в будущие десятилетия так точно, как посылало их с различными поручениями на окраины государства; такие чиновники получали все присвоенное им содержание, суточные и прогоны. В каждом министерстве был свой особый склеп, где, важные и неподвижные, лежали десятки и сотни людей, сжимая в желтых окаменелых руках портфели, набитые бумагами, и пакеты, которые они должны были предъявить по своем воскресении. Иногда в бумагах содержались предписания, касавшиеся преступников, которые успели принять яд небытия и помещались в особом отделении при центральной тюрьме. Случалось, что никто не знал, когда проснется какой-нибудь важный преступник, и тогда за ним посылали двух или трех чиновников, снабженных самыми широкими полномочиями. Во время судебного процесса знаменитого Кетмена, подкупившего весь парламент, подсудимый накануне объявления приговора заснул на 80 лет. Ввиду исключительной важности дела вслед за обвиняемым были отправлены судьи, защитники и прокурор. Все они лежали рядом в боковом коридоре во дворце правосудия, и так как там довольно тесно, то самого Кетмена положили под генерального прокурора, а сверху навалили все делопроизводство.