Она закрыла глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Может, дело в угрозе? Она нервничает из‑за налётчиков, чувствует давление… Но разве это оправдывает? Разве можно вот так перечеркнуть всё, что было? Или это всегда было в ней — эта жестокость, просто она скрывалась под маской уважения? Осколок стекла впивался в ладонь, но боль была внешней, незначительной. Настоящая боль жила внутри — там, где ещё утром цвела надежда.

“Я верила, что мы можем стать союзницами, — с горечью подумала Элиана. — Что она видит во мне не просто советницу, не просто женщину, а равного партнёра. Но, видимо, ошибалась. Или… или она сама ещё не готова к этому?”

Лунный свет упал на её ладонь — на ней лежал крошечный осколок стекла от вазы, разбившейся во время… всего этого. Она машинально сжала его в кулаке, чувствуя, как острая кромка впивается в кожу, но даже эта боль не могла сравниться с тем, что творилось внутри. Осколки вазы блестели на полу, как застывшие капли слёз. Некоторые из них отражали лунный свет, создавая причудливые узоры на стенах — будто карта разбитой мечты. Элиана смотрела на них, и ей казалось, что собрать это воедино уже невозможно. Она осторожно подняла один из крупных осколков — тот сохранил часть узора: завиток, напоминающий волну. Стекло было холодным и гладким на ощупь, но края — острыми, опасными.

“Так и отношения, — подумала она. — Красивые, когда целы. Но стоит разбиться — и каждый осколок может ранить”.

Лунный свет скользил по полу, выхватывая из темноты очертания знакомых предметов: кресло, в котором они сидели вчера, шкаф с книгами, камин, где ещё теплились угли. Всё осталось прежним — изменилось только её восприятие. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь.

“Нужно собраться. Завтра — новый день, и замок ждёт от меня действий. Я не могу подвести их только потому, что… потому что мне больно. Они верят в меня. И я должна быть сильной. Для них. Для себя. — Медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, Элиана поднялась на ноги. — Завтра, — твёрдо решила она. — Завтра я решу, что делать дальше. А сейчас… сейчас нужно просто пережить эту ночь”.

Глава 36

Следующие три дня Элиана почти не выходила из комнаты. Она сидела у окна, глядя в одну точку, или лежала, свернувшись калачиком на кровати, не реагируя на стук в дверь и тихие голоса за ней.

Маргарет приносила еду, уговаривала поесть:

— Элиана, хоть кусочек… Это куриный бульон, как ты любишь, с травами. Я сама его варила, добавила тимьян и розмарин. Поешь, прошу тебя.

Но тарелка оставалась нетронутой, остывая на столике у камина.

***

На кухне Лиза, поставив очередную тарелку с едой для Элианы, вдруг опустила голову наруки и тихо заплакала. Маргарет, помешивавшая суп в котле, отложила ложку и подошла к девушке.

— Она справится, — тихо сказала старшая служанка. — Мы поможем ей.

***

Иногда Элиана слышала, как Маргарет вздыхает за дверью и тихо уходит, шаркая туфлями по каменному полу. Лиза оставляла возле двери букетики полевых цветов — колокольчики, ромашки, васильки, — но они вяли, так и не дождавшись, чтобы их поставили в вазу.

Однажды девушка не выдержала и прошептала через дверь:

— Элиана… я тут принесла цветы. И ещё печенье, которое пекла для бала. Оно с корицей, ты говорила, что любишь… Пожалуйста, поешь хоть немного. Я так переживаю за тебя…

***

На следующее утро тарелка с бульоном снова стояла на столике у камина. Элиана невольно уловила аромат трав — тимьяна и розмарина, едва заметный, но настойчивый.

Он пробился сквозь пелену её отрешённости, будто кто‑то осторожно постучал в запертую дверь её сознания. Она села на кровати, опëршись о стену, и несколько минут просто смотрела на чашку. Пар поднимался тонкими струйками, образуя призрачные завихрения в холодном воздухе комнаты.

Бульон был ещё тёплым — значит, Маргарет приходила недавно. Снова стояла за дверью, ждала, надеялась… Элиана сглотнула. Горло казалось чужим, пересохшим. Она протянула руку, пальцы дрожали, касаясь фарфорового края чашки. Металл ложки звякнул о фарфор — звук прозвучал оглушительно громко в тишине.

“Всего один глоток, — мысленно приказала она себе. — Просто попробуй”.

Преодолевая себя, она поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Вкус показался чужим, почти забытым — куриный бульон с травами, который она когда‑то любила. Но сейчас язык едва различал оттенки: только тепло, проникающее внутрь, и отдалённое воспоминание о том, что еда может быть не просто необходимостью, а чем‑то приятным. Она поставила чашку обратно, не допив. Жидкость осела где‑то в груди, не давая ощущения сытости, но пробуждая что‑то другое — слабый укол голода, почти забытое ощущение. Или это было не голодом? Возможно, это была искра жизни, едва тлеющая, но всё же существующая. Элиана откинулась на подушки, закрыв глаза. Перед внутренним взором промелькнули образы: Лиза, оставляющая цветы у двери; Маргарет, вздыхающая за дверью; Матильда, говорящая о том, как она нужна людям.

Впервые за эти дни она подумала не только о своей боли, но и о тех, кто рядом. О тех, кому она тоже нужна. Взгляд упал на тарелку. Бульон медленно остывал, пар больше не поднимался. Элиана вздохнула и, преодолевая слабость, сделала ещё один глоток — чуть больший, чем прежде.

***

Матильда несколько раз пыталась заговорить через дверь, её голос звучал непривычно мягко:

— Девочка моя, я понимаю, что тебе тяжело. Но ты нужна нам. Замок нуждается в твоей мудрости, люди — в твоей поддержке. Открой дверь, позволь нам помочь. Мы все рядом, мы не оставим тебя одну.

Матильда, отходя от двери покоев Элианы, столкнулась с Грегори.

— Всё бесполезно, — вздохнула она. — Она не открывает.

— И не надо, — фыркнул кладовщик. — Пусть лежит, пока не проголодается.

— Ты не понимаешь, — покачала головой Матильда. — Элиана — сердце этого замка. Без её тепла всё начнёт угасать.

Но Элиана не отвечала. Она лежала, уставившись в потолок, и считала трещины на штукатурке — раз, два, три… Потом начинала заново. Иногда до неё доносились голоса слуг во дворе, смех детей, ржание лошадей — звуки нормальной жизни, от которой она теперь была отрезана. Она замечала, как меняется свет за окном: утром — бледно‑розовый, днём — золотистый, вечером — багряный. Но сама комната казалась ей застывшей во времени.

***

Ближе к вечеру, когда свет за окном стал багряным, а тени в углах комнаты вытянулись и сгустились, Элиана, перебирая вещи на прикроватной тумбочке, случайно задела вазу с цветами. Букет, который Лиза оставила у двери, теперь стоял здесь — видимо, Маргарет перенесла его внутрь, надеясь, что Элиана заметит. Колокольчики и ромашки склонили головки, лепестки осыпались на полированную поверхность, образовав у основания вазы крошечную радужную горку. Один стебель переломился пополам, и увядший цветок лежал отдельно, будто отторгнутый остальными. Элиана замерла, глядя на них. В груди что‑то сжалось — не боль, а странное, колючее чувство, от которого перехватило дыхание.

Перед глазами всплыла картина: Лиза, стоя на коленях у луга, аккуратно срезает цветы маленьким ножичком. Она всегда выбирала самые свежие — с капельками росы на лепестках, с упругими стеблями. Элиана помнила, как однажды сама показала ей, какие цветы лучше всего стоят в вазе…

Теперь эти цветы увядали у неё на глазах — так же, как, казалось, увядала и её собственная жизнь. Но в этот раз причина была не в бурях судьбы, а в её собственном молчании, в её отказе принять заботу. Она осторожно подняла сломанный колокольчик, провела пальцем по его вялым лепесткам. В горле встал ком. Впервые за эти дни она подумала не только о своей боли, но и о тех, кто рядом. О Лизе, которая, наверное, каждый день проверяла, забрали ли букет. О Маргарет, которая терпеливо оставляла еду.

О Матильде, чей мягкий голос звучал непривычно тревожно. Элиана глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Медленно, почти неосознанно, она собрала осыпавшиеся лепестки и положила их рядом с цветком. Затем аккуратно поправила остальные стебли, расправив их так, чтобы они хотя бы внешне выглядели живыми. Это был крошечный жест — но он потребовал от неё больше сил, чем всё, что она делала за последние дни. В этот момент она впервые осознала: её отрешённость ранит не только её саму. И от этой мысли стало ещё тяжелее — но одновременно в душе шевельнулось что‑то новое. Слабое, едва уловимое, как первый луч солнца после долгой ночи.