“Мать умела объединять людей. Она верила в доброту… Но смогла ли бы она защитить замок от набегов? Нет. Слабость погубит нас”.
Она сделала несколько шагов к двери, затем остановилась, в нерешительности сжав и разжав кулаки. Нужно поговорить с Элианой.
Прямо сейчас. Объяснить, что это не личное — это необходимость. Что она не может позволить себе… позволить себе быть другой. Решительно развернувшись, она направилась к двери. Шаги звучали гулко в опустевшем зале, а тень на стене казалась огромной и угловатой, словно сама тяжесть ответственности шла за ней следом.
***
Той же ночью, после напряжённого дня подготовки, Виктория вошла в покои Элианы без стука. Еë шаги были тяжёлыми, а лицо — мрачным. Элиана вздрогнула, инстинктивно сжавшись у окна, где она стояла, глядя в темноту. Лунный свет серебрил подоконник, ложился бледными пятнами на пол, подчёркивая резкие тени в углах комнаты. В камине догорали последние угли, отбрасывая дрожащие отблески на резной деревянный шкаф у стены.
— Нам нужно поговорить, — резко бросил он, закрывая дверь на засов.
Звук щелчка эхом отозвался в тишине, заставив Элиану вздрогнуть. Она невольно оглянулась на дверь — единственный путь к выходу теперь был перекрыт. Она почувствовала, как внутри всё сжалось.
Что‑то в еë взгляде, в манере держаться подсказало: это будет не обычный разговор.
В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое, как перед грозой. Элиана уловила запах вина и металла — видимо, она только что вернулась с осмотра укреплений.
От еë камзола пахло дождём и кожей доспехов.
— Виктория, — она попыталась говорить спокойно, стараясь унять дрожь в голосе, — сейчас уже поздно. Может, отложим до утра? Я устала, да и вы, кажется, тоже…
Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними стало опасно маленьким. Элиана отступила, пока не упёрлась спиной в холодную каменную стену. Она почувствовала, как шершавая поверхность впивается в плечи сквозь тонкую ткань платья.
— Ты слишком много решаешь в последнее время, — еë голос звучал глухо, почти угрожающе. — Слишком много говоришь, слишком много берёшь на себя. Пора напомнить, кто здесь хозяин.
Элиана сглотнула, пытаясь унять бешеный стук сердца.
— Виктор, пожалуйста… — её голос дрогнул. — Мы же договорились. Мы начали понимать друг друга… Вчера вы подарили мне кулон вашей матери. Вы сказали, что цените меня. Разве это ничего не значит?
Она невольно сжала кулон в ладони, чувствуя, как острые края оправы впиваются в кожу. Металл, ещё утром казавшийся тёплым, теперь холодил руку. Аквамарин тускло мерцал в полумраке, словно угасающая звезда.
” Она верила мне. Совсем недавно. Что изменилось?” — пронеслось в её голове.
Кулон вдруг стал не символом доверия, а напоминанием о том, как быстро всё может разрушиться. В порыве отчаяния она потянула за цепочку, готовая сорвать украшение, но остановилась. Пальцы разжались, и кулон скользнул обратно под ткань платья.
— Вы говорили, что он помогает в бурю, — прошептала она едва слышно. — Но что делать, если буря внутри?
— Молчи, — она схватила её за руку, и хватка была железной. — Ты забываешь своё место.
Она попыталась отстраниться, но он был сильнее. В панике она задела столик у стены — старинная ваза из синего стекла, подарок ещё от бабушки Матильды, покачнулась и упала. Звон разбитого стекла разорвал тишину, разлетевшись сотней острых осколков. Один из них впился в ладонь Элианы, оставив тонкую красную линию. Она даже не почувствовала боли — только холод и пустоту. Осколки вазы разлетелись по полу, как фрагменты разбитой мечты. Некоторые из них, попав в полосу лунного света, вспыхнули синими искрами — точно так же, как мерцал аквамарин в кулоне. Другие остались тёмными, поглощая свет. В тот момент, когда его руки сомкнулись вокруг неё, Элиана почувствовала, как мир вокруг теряет чёткость. Звуки стали глухими, будто доносились издалека. Она больше не слышала тиканья старинных часов на каминной полке, не видела мерцания свечи — только тёмную фигуру перед собой и ощущение полной беспомощности. Время растянулось, превратилось в вязкую массу, где не было ни начала, ни конца. Только тяжесть, боль и тишина — та самая тишина, которая наступает, когда кричишь внутри, но голос не слышен даже тебе самой. В сознании вспыхивали обрывки воспоминаний: голос Анны, смеющийся Томас, улыбка Лизы — но они тут же растворялись в реальности, от которой не было спасения. Она заметила, как на запястье остался красный след от его пальцев, как сбилось дыхание, как ткань платья смялась под его руками. Виктория замерла, глядя на покрасневшую кожу её запястья, и в еë глазах вспыхнуло странное смешение вины и ещё более глубокого, тёмного желания. Осколки разбитой вазы мерцали на полу, точно упавшие звëзды, но этот звук, только что казавшийся катастрофой, теперь окончательно отрезал их от остального мира. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Он медленно поднёс её руку к своим губам, едва касаясь обожжённого прикосновением места, словно пытаясь залечить след, который сам же и оставил. Элиана почувствовала, как его ладони, всё ещё сжимающие ткань её платья, заставляют шёлк тесно прижиматься к телу. В облике Виктории всегда присутствовала эта двойственность — пугающая сила лорда и едва уловимая, мягкая грация, которая сейчас проявлялась в каждом еë движении.
— Я не хотела причинить тебе боль, — прошептал он, и его голос прозвучал низко, вибрируя где-то в самой груди Элианы.
Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Его близость была всепоглощающей.
Виктор подался вперёд, сокращая последние дюймы между ними, и она ощутила тепло его тела. Его ладонь переместилась с её запястья выше, очерчивая линию предплечья, и остановилась на затылке, заставляя Элиану слегка запрокинуть голову. В этом жесте не было грубости, лишь властное желание заглянуть ей в глаза и найти там ответ на вопрос, который он не решался задать вслух. Взгляд Виктории скользнул по её лицу, задерживаясь на подрагивающих губах, а затем снова вернулся к смятому шёлку платья на её талии.
— Ты дрожишь, — заметила она, и в еë тоне промелькнуло нечто, похожее на упоение собственной властью над её чувствами.
Элиана подалась навстречу, инстинктивно ища опору в еë крепком теле. Весь мир за пределами этой комнаты — долг, приличия и даже разбитая ваза — перестал существовать. Остался только запах еë парфюма, смешанный с ароматом старой библиотеки и ночной прохлады, и жар, исходивший от её рук. Она почувствовала, как он медленно склоняется к её шее, едва касаясь кончиком носа чувствительной кожи за ухом.
— Скажи мне уйти, Элиана, — выдохнул он ей в кожу, хотя его пальцы лишь крепче сжали ткань её платья, противореча собственным словам. — Скажи сейчас, пока я ещё могу это сделать.
Вместо ответа она лишь судорожно вздохнула, сокращая оставшееся расстояние между ними и пряча лицо на еë плече. Ответ был не нужен: каждый удар её сердца, глухо отдающийся в тишине спальни, говорил громче любых слов. Виктория отстранилась лишь на мгновение, чтобы заглянуть в её затуманенные глаза, и в этом взгляде властность лорда смешивалась с первобытным голодом. Еë руки, обычно холодные и расчëтливые, теперь обжигали кожу Элианы сквозь тонкую ткань платья.
Он медленным, тягучим движением прижал её к стене, придавив весом своего тела. Она замерла, сердце колотилось, как пойманная птица.
— Милорд, пожалуйста… это моя спальня, я не… — прошептала она, прижатая к холодной каменной стене, но он уже был рядом, его ладонь схватила её за запястье, прижимая к шершавой поверхности.
— Лучше замолчи, – прошипел он, впиваясь пальцами в её нежную кожу.
Элиана почувствовала тяжесть еë тела — уверенную и неоспоримую. Виктор не ждал покорности, он брал её как своё законное право, как нечто, принадлежавшее ему по сути. Его пальцы переплелись с её пальцами, прижимая ладони девушки к стене, в то время как губы лорда нашли чувствительную ложбинку на её шее. Элиана выгнулась навстречу, теряясь в хаосе ощущений: уникальная природа Виктории делала еë близость особенной, сочетающей в себе сокрушительную силу и неожиданную, почти женственную текучесть движений. В тусклом свете свечей, мерцающих в спальне Элианы, воздух был пропитан ароматом лаванды и напряжением неизбежного.
