Отец показывает, куда насыпать последнее ведёрко влажного, слепленного песка, и Синди аккуратно высыпает его. Он утрамбовывает, немного лепит пластиковой лопаткой, потом откидывается на пятки и улыбается. — Ну как? — говорит он в камеру, жене, которая снимает. — Что скажешь?
Синди улыбается широко и ярко. — Ну как? — эхом повторяет она.
— Замечательно! — отвечает мать за кадром.
Ещё тогда Джоэл знает: это мгновение необходимо запомнить. Дать ему выжечься в памяти, — потому что в отличие от бессчётных фотографий, виденных из множества источников, это его первая — и, возможно, единственная — возможность увидеть Синди живой, в движении, говорящей и смеющейся. И хотя будут и другие трогательные моменты, — именно потому что на плёнке она такой маленький ребёнок, такой невинный и радостный, не подозревающий, что жизнь несёт ей, — ни один из них не сравнится с этим. Джоэл никогда не сможет воспроизвести этот именно опыт — возможность заглянуть в счастливое детство уже мёртвой женщины. Это произойдёт лишь однажды, и, как их самодельный замок из песка, стоит этому уйти — ничто и никогда не вернёт его им.
Только память.
Синди смотрит на прибывающий прилив, волны плавно скользят всё ближе и ближе по берегу. — Вода дойдёт сюда, папа?
— Скоро да.
— Она разрушит наш замок?
Он кивает и корчит рожицу, которая, по его замыслу, должна быть смешной.
— Но почему? — спрашивает Синди.
— Ничего страшного; он не должен стоять вечно. Он здесь лишь ненадолго, а потом исчезнет. Вот что делает его особенным.
Солнце на миг слепит их — такое яркое и тёплое, — и Синди превращается в призрак, размытый силуэт на самом краю плёнки, как в сне, как плод их коллективного воображения. Отец тянется к ней...
И она тоже исчезает — растворяясь в песке, солнце и блеске океана.
Позже, в замках из песка своих истерзанных снов, Джоэл тоже тянется к маленькой девочке, которой она когда-то была, — находит лишь мокрый песок и начинает плакать.
— О чём ты думаешь?
Голос Тейлор выдернул его из той тьмы и глубины скорби — к другой, непосредственной, почти заполнившей их спальню тенями, пока она скользила сквозь них, как дух. Было поздно, луна стояла высоко, прокрадываясь в спальные окна и разделяя комнату на два отдельных мира. За пределами лунного света Джоэл лежал на спине, без одежды, взгляд устремлён в ночное небо. Он не хотел рассказывать ей о том, что проносилось у него в голове, но другого выхода не видел. — О домашнем видео, которое мне показали родители Синди Мелло, — о том, как она была маленькой.
— Я помню это в твоей книге. Очень сильно написано.
— Она была такой крошечной — такой невинной и счастливой, понимаешь?
Тейлор лежала рядом на животе, ноги согнуты и скрещены в лодыжках, тоже без одежды, но частично завёрнутая в простыню. — Твоё описание её родителей было абсолютно душераздирающим.
Их боль вкупе с осознанием Джоэла, что в этом мире есть силы, способные заговорщически причинять вред, увечить, мучить и убивать нечто столь драгоценное, как дочь Мелло, — всё это было одной из определяющих причин, по которым он и Тейлор так и не завели собственных детей. Своим срывом он пользовался как оправданием, так же как Тейлор любила ссылаться на карьеру. Но когда они были только вдвоём в темноте, оба знали правду. — Это были самые полностью уничтоженные люди, которых я когда-либо видел, — тихо сказал он, — и всё время, пока я смотрел на маленькую девочку в этом фильме, я думал о том, что ждало её, об ужасе, ей уготованном, о том, что у неё нет и не может быть никакого понятия о том, что идёт к ней. Я помню, как желал, что мог бы войти в тот фильм и предупредить её. Я не мог, конечно, поэтому сделал единственное, что мог. Сказал её родителям, что найду справедливость для их дочери. Что выясню, что случилось с их драгоценной маленькой девочкой и кто это сделал.
— Джоэл, не истязай себя.
Вместо ответа он прислушивался к ровному и спокойному дыханию Тейлор и любовался небольшой золотисто-чёрной татуировкой бабочки на её лодыжке, которую всегда находил такой сексуальной и завораживающей. Вскоре после того, как ушёл Билли, они легли в постель, занялись любовью, а потом лежали в тишине, пытаясь сообразить, как подступиться к тому, о чём ни один из них не хотел ни думать, ни говорить.
Раньше, ещё до того, как вернулась Тейлор и приехал Билли на ужин, Джоэл спустился в подвал и порылся там, пока не нашёл пыльный старый чемодан, убранный туда много лет назад. Усевшись на перевёрнутый ящик, он положил чемодан на колени — и несколько минут не открывал его.
Когда наконец всё же убедил себя заглянуть внутрь, то обнаружил один экземпляр в твёрдой обложке и две мягкие копии своей книги «Гонясь за ночью». Все — нетронутые, в идеальном состоянии, ни разу не читанные. Покопавшись глубже, нашёл ещё одну мягкую копию — с сильно потрёпанным корешком и загнутыми страницами, исписанными маркером и карандашными пометками на полях. Помимо многочисленных газетных вырезок, нескольких старых кассет VHS, портативного кассетного плеера, ручного микрофона и небольшой стопки кассет в пластиковых коробках, там лежало несколько старых записных книжек — смятых, пожелтевших, полных заметок многолетней давности. Следующим он нашёл конверт из крафт-бумаги с несколькими фотографиями — но не смог заставить себя смотреть их. Всё было на месте — именно так, как он оставил. Он сохранил всё. Как чёртова капсула времени , подумал он.
И проклятая по самое не могу.
Молодая женщина лет двадцати пропала без вести, чтобы двое суток спустя быть найденной — изуродованное тело, распростёртое на алтаре местной католической церкви. История, которую Джоэл стал освещать и в итоге связал с крупным, дико жестоким, но призрачным сатанинским культом, действовавшим в то время в этом районе, — культом с возможными связями по всей стране и куда бо́льшим влиянием, чем кто-либо мог предположить. И чем глубже он копал, тем хуже становилось. Его доказательства, даже в итоге, были в значительной мере косвенными — но присяжные выносили приговоры и на меньшем. Он знал некоторые имена, идентифицировал отдельных членов, но ничего не мог доказать. Как и тёмный повелитель, которому они верили и которому якобы служили, подобные люди и их деятельность существовали преимущественно в тени — в отблесках и слухах, как мимолётные полосы дыма, шёпоты в ночи. Вот они есть — и их уже нет, так что начинаешь сомневаться: а были ли они вообще.
Он написал книгу, она взлетела, он пожал плоды и изо всех сил постарался забыть всё увиденное и пережитое. То, что он узнал.
Но к тому времени Дьявол уже держал его крепко.
Или, может быть, он просто был слаб — его разум и дух оказались недостаточно сильны, чтобы противостоять тому, что начало бушевать в голове, преследовать его сны и красться за ним наяву. Странные телефонные звонки, люди, следившие за ним и наблюдавшие за ним, странные вещи, оставленные у его порога — талисманы из прутьев и костей животных, предупреждения, — отрубленные собачьи головы и помёт мёртвых котят с перекрученными шеями. Просто психи, начитавшиеся его книги, поверившие в его чепуху и сами больные, убеждали его все вокруг. Словно они хоть что-то в этом понимали.
Те, кто говорил подобное, не знали, как всё это вползает в голову и там гнездится. Как это гноится и постепенно начинает калечить тебя.
Никто не хотел и не мог помочь. Globe его уволил; коллеги, когда-то видевшие в нём молодого журналиста-расследователя с огромным потенциалом, теперь сторонились его как шарлатана и позорище. Он стал изгоем и в полицейских кругах: в книге и на многочисленных телевыступлениях он резко критиковал местные управления и их расследование, намекнув, что некоторые офицеры могли быть причастны к культовой деятельности или получать деньги, чтобы смотреть в другую сторону.
А потом последовала ответная реакция.
Вся сатанинская паника восьмидесятых свалила в одну кучу всё — даже реальные дела, вроде того, которым он занимался, — объявив это общей ерундой и истерией. Никаких доказательств, говорили люди, никаких жёстких улик, а то немногое, что всё же существовало, — этого было просто недостаточно. Кучка лунатиков и религиозных фанатиков, люди, выдвигавшие обвинения и рассказывавшие истории, ничем не подкреплённые, — в итоге ни в чём не повинные люди шли в тюрьму, и их жизнь была разрушена ради сенсационности. Ты журналюга, Джоэл Уокер , говорили ему люди, лжец, больше заинтересованный в сенсациях, в деньгах, в телевизоре и в продаже книг, чем в правде.
