– Что это было? – глупо спросил он.

– Поцелуй, – ответила она.

Сквозь длинную аллею вязов – точь-в-точь таких же, что украшали парки, когда мир был еще юн, – они вышли на залитые светом прожекторов улицы.

Они не привлекали к себе особого внимания. Несколько человек, встреченных ими на пути, в знак уважения сложили руки на груди. Из-за надвинутых капюшонов и медленной походки М-1 и его спутницу легко можно было принять за Старейшин или Законодателей, поэтому их никто не останавливал.

Ибо, хотя всеобщий закон гласил, что каждый обязан войти в камеры с летальным газом, как только перешагнет предел полезности – то есть когда больше не сможет выполнять двенадцатичасовую норму труда, – исключение делалось для законодателей и командиров рабочих отрядов, которые, как предполагалось, сохраняли интеллектуальные способности и после увядания физических сил.

Эти счастливчики жили до самой естественной смерти.

Но они ходили в длинных черных мантиях, чтобы не пробуждать зависти у тех, кто был обречен умереть гораздо раньше.

– Какой у тебя номер? – внезапно спросил М-1, когда они вышли на длинную крытую улицу, по обеим сторонам которой располагались огромные склады и гудящие фабрики.

– Мое имя – Ева, – ответила она с улыбкой. – Я сама себе его дала. А номер свой я забыла.

В нем шевельнулось смутное воспоминание о каком-то древнем мифе.

– Первая женщина? – задумчиво произнес он. – А я – последний мужчина. Странно!

Он почувствовал на себе ее насмешливый взгляд.

– Я буду звать тебя Адамом, – тихо сказала она.

– Но это было бы неправильно, – запротестовал он. – Ведь Адам был первым мужчиной, разве нет?

Она лишь рассмеялась в ответ.

Они вошли под своды колоссального строения, растянувшегося вдоль улицы на тысячи футов.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Это тысячный блок пищевой фабрики, – объяснила она. – Я здесь работаю. Ты когда-нибудь видел улей изнутри?

– Только на картинках, – ответил он. – Мне никогда не разрешали заходить на фабрики.

Они шли по длинному коридору, двери которого вели в бесконечные помещения, наполненные гулом чудовищных машин. Однако здесь и там попадались простаивающие помещения, где машины были покрыты слоем пыли.

– Эти машины сломаны, – пояснила она. – Механики забыли, как их чинить.

Они шли дальше – сквозь лабиринты туннелей, под подвесными мостами и по головокружительным галереям, с которых открывался вид на безостановочно работающий тружениц.

– Упадок, – внезапно произнесла она. – Посмотри вокруг: он повсюду, несмотря на все их отчаянные усилия. Видишь? – Она указала на огромную мельницу: её сита были изорваны в клочья, а шестерни заржавели от векового бездействия. – Мир умирает. Скоро – быть может, через несколько тысяч лет, когда эти почти совершенные механизмы окончательно разрушатся, – он будет мертв.

– И мы с тобой тоже будем мертвы, – с горечью отозвался он.

– А мир достанется животным, птицам и насекомым. О, какая жалость… Живая гробница!

– Но я думал, мир достиг совершенства, – недоумённо сказал он. – Что все великие тайны жизни раскрыты, что жизнь движется плавно, как идеально настроенная машина.

– Так они говорят, – ответила она, – чтобы скрыть весь этот ужас. Но машина не вечна, а они забыли так много, так бесконечно много!

Снова выйдя на улицу, они ступили на одну из скоростных движущихся платформ, давным-давно вытеснивших неуклюжие трамваи и надземки, и помчались на бешеной скорости сквозь самое сердце города.

– Куда теперь? – спросил он.

– На фабрику рождения, – невозмутимо ответила она.

Он ахнул, и в нём вновь шевельнулся прежний страх перед ней.

– Но ты не посмеешь! – вскричал он, хватая её за руку. – Вспомни закон: «Ни один атавист под страхом смерти не должен вступать на территорию фабрики рождения».

Она весело рассмеялась.

– Нас не обнаружат. Помни: они забыли так много… Ты видел это место на картинках?

Он кивнул.

– Помнишь купол?

– Да.

– Так вот, на полпути к вершине есть маленькая галерея. Снизу она кажется обычным фризом. О ней забыли. Я нашла этот секрет в старой книге. Нас не обнаружат.

Они остановились перед величественным зданием, построенным не из стекла, а из мрамора. Оно было лишено украшений и прекрасно, как обнажённое лезвие меча. В отличие от других построек города, оно не соединялось с хрустальной крышей, накрывавшей все улицы, а стояло особняком в небольшом парке.

Перед входом в здание расхаживала усиленная охрана, которая, как ни странно, была вооружена оружием, очень похожим на то, что использовалось в последних войнах. Винтовки и автоматические револьверы оставались единственными известными мобильными машинами для убийства, ибо прогресс в этом направлении, как и во всех прочих, давно остановился.

– Пойдём, – скомандовала Ева.

Под бдительными взглядами охранниц они обогнули здание и вошли в складское помещение, стоявшее в половине квартала от него. Она вела его через длинную череду кладовых, безлюдных в этот поздний час, и наконец остановилась перед глухой стеной. Достав из складок мантии камертон-дудку, она извлекла три тихих звука.

– Что вам нужно? – раздался над их головами глухой механический голос.

Адам (ибо отныне мы будем называть его так) съежился от ужаса при этом неожиданном повороте событий, но девушка ответила медленно и отчетливо:

– 10. 42. 2. 74.

Медленно, словно преодолевая сопротивление, панель в стене отъехала в сторону. Они вошли в крошечный холл. Дверь за ними закрылась.

– Хитроумная сейфовая комбинация, – улыбнулась она. – Надеюсь, механизм не сломается, пока мы внутри. За ним не ухаживали целые эпохи. Чудесными мастерами, должно быть, были эти древние.

Они поднялись по бесконечным узким лестницам, пройдя через то, что, видимо, было подземной галереей, соединявшей склад с фабрикой рождения, и наконец вышли на крошечный балкон, о котором она говорила. Посмотрели вниз. Далеко внизу, в центре огромного зала, пульсировали шесть янтарных сфер света, расположенных вокруг большого хрустального шара.

Центральный шар, как он знал, был наполнен зародышевой плазмой – этот резервуар поддерживал существование человеческого рода. Из него струится вечный поток жизни, приводящий в движение механизмы и обслуживающий фабрики по всему миру.

Основы этой системы были открыты еще в двадцатом веке, когда некий хирург поместил фрагмент ткани сердца цыпленка в стерильную среду, тщательно подкармливал его и содержал в идеальных условиях. Он и его преемники наблюдали, как эта ткань жила в течение сотни лет. Она росла так быстро, что за ней приходилось неустанно следить и постоянно подрезать, дабы она не вышла за пределы контейнера.

По мере того как в те далёкие времена мужчины становились всё менее нужными, а «свободные женщины» всё более враждебно относились к материнству, законодатели нашли аналогичный способ продолжения рода – химическим путём. Это можно было бы назвать последним творческим достижением человеческого разума.

Небольшое количество зародышевой сыворотки помещали в гигантский хрустальный шар, где она находилась в надлежащих условиях, получала необходимое питание и росла с невероятной скоростью. Затем сыворотку оплодотворили теми же методами, которые использовали древние французские врачи – Алексис Каррель, Эбелинг и Фише – для выведения лягушек без участия самца.

Этой оплодотворенной яйцеклетке, культивируемой в соке эмбриональной ткани, позволяли расти в инкубаторе особого типа, пока у неё не развивались кожа, кости и мускулы, и она не становилась нормальным младенцем, готовым к отправке в детские ясли.

Однако древние не учли два важных момента. Во-первых, они забыли, что вечно растущая зародышевая плазма не может способствовать развитию человеческой расы. Каждый ребенок, рожденный таким образом, был на одном интеллектуальном, духовном и физическом уровне со всеми остальными детьми. С развитием искусственного оплодотворения рост умственных способностей человека прекратился. Более того, начался медленный упадок, поскольку с течением времени сыворотка теряла свою первоначальную жизнеспособность.