Первой искрой этого нового пожара стала стычка между полами в распределительном пункте крупного магазина. Против мужчин ополчились не только в непосредственной близости от места происшествия, но и по всей округе. Законодательная власть, воспользовавшись ситуацией, поддержала народный гнев и приступила к систематическому истреблению самцов, пока, с помощью регулярных войск, не удалось обеспечить защиту и сохранение небольшого ядра для оплодотворения в следующем году».

Как ни странно, М-1 восхищался той четкостью и быстротой, с которой его род был стерт с лица земли. В самом деле, какая от них была польза?

Наконец, некий гений той славной эпохи открыл метод воспроизводства человеческой жизни с помощью химической формулы, и в мужчинах отпала всякая нужда. Лишь несколько музейных экспонатов были оставлены как предостережение миру о том ужасе, которого ему удалось избежать.

В последующие века произошли глубокие физиологические изменения. Женщины, более не нуждаясь в признаках половой принадлежности, сбросили их, как изношенный плащ, и стали бесполыми – высокими, угловатыми, узкобёдрыми, плоскогрудыми и лишёнными красоты.

Зато теперь мир был совершенен. М-1 сознавал это. Никакие дальнейшие перемены не требовались. Ему стало стыдно за свое предложение о новых открытиях. Всё уже познано! Жизнь обрела совершенство, стала полнокровной! Тысячелетнее царство порядка наступило, и он был в нем единственным диссонирующим фактором.

И всё же он испытывал неудовлетворённость, тревогу, возбуждение. Схватив теплую мантию – ибо долгие ночи, вызванные постепенным замедлением вращения Земли, были столь же ледяными, сколь знойными были дни, – он обернулся в нее и снова зашагал по коридору, направляясь к демонстрационной клетке. В нем шевелилось нечто, вступавшее в спор с окружающей средой, – он и сам не знал, что именно. Некое томление этого лета, которое он не мог прогнать. Мир был совершенен. И все же он чувствовал ноту страдания, от которой ему становилось дурно.

Он вспомнил угрюмые, одурманенные трудом лица тех, перед кем позировал раз в десять дней. В них не было той радости, что следовало ожидать в идеальном мире – той радости, которой, если верить расшифрованным им древним книгам о любви и поэзии, когда-то был полон этот мир. Что же было не так?

Его шаги, приглушённые толстым слоем пыли, звучали глухо, он шёл, спотыкаясь, пока наконец не оказался в стеклянной клетке, где провел весь день, и не замер, безнадежно глядя на звезды. Впервые его посетило чувство, что в мире не всё ладно; что жизнь каким-то постыдным образом запуталась.

Стряхнув с себя оцепенение, он устремил свой взгляд на город, мерцавший неподалеку – его огни вспыхивали, точно сигналы из сказочной страны; на дремлющие деревья, избавившиеся от всеобъемлющей вялости; на полумесяц, едва выглянувший из-за горизонта.

Внезапно он ощутил, что не один. Резко обернувшись, он будто бы различил тёмный силуэт, вырисовывающийся среди деревьев.

Затем сквозь непроницаемое стекло клетки донёсся голос: чистый, музыкальный; совсем не похожий на мёртвые интонации, к которым он привык, слушая своих смотрителей и редких любопытствующих посетительниц.

От изумления он даже не уловил смысла слов – если это вообще были слова: послание звучало скорее внутри его головы, чем улавливалось ушами. В одно мгновение он понял: стоящий снаружи пользуется телепатией – тем самым мифическим искусством, якобы утраченным почти на заре истории.

– Кто ты? – точно удар ножа, вопрос ворвался в его сознание сквозь звуконепроницаемое стекло.

Словно во сне, он почувствовал, как сегменты его мозга щёлкают, соединяясь в давно забытую цепь, чтобы ответить тем же способом:

– М‑1, Последний Мужчина.

Фигура приблизилась к клетке, и в тусклом лунном свете он уставился на нее в изумлении. Волосы – рыжие, как тлеющий костер; глаза – синие, как небеса; лицо – прекрасное, точно лики из тех грез, что порой терзали его.

Неосознанно, повинуясь привычке, он отпрянул.

– Атавистка! – выдохнул он. – Пережиток прошлого! Как ты смогла выбраться?

Она рассмеялась – и хотя он не слышал этого сказочного звука, он увидел запрокинутую голову, округлую шею, смеющиеся глаза.

– Смотрители такие глупые, – ответила она. – Свобода – это так просто. Почему бы тебе не присоединиться ко мне?

Он содрогнулся, точно услыхав кощунство.

– Не говори так, – запротестовал он. – Если смотрители услышат, тебя ждет смерть. Это грешно.

Она снова рассмеялась и на этот раз взмахнула молочно-белой рукой в сторону луны.

– Ничего не грешно, – пришло послание. – А их мёртвые умы слишком тупы, чтобы понять. Пойдём, потанцуем со мной в лунном свете.

На одно великолепное мгновение его охватило желание схватить стул и разбить свою стеклянную тюрьму, но привычки, вбитые за всю жизнь, оказались сильнее. Волна ужаса и отвращения захлестнула его.

– Уходи, демон! – выдохнул он. – Ты мятежница. Я предупрежу охрану.

Ничуть не испугавшись, она насмешливо сморщила нос, затем запахнула длинную черную накидку, лишь наполовину скрывавшую её высокую грудь и давно забытое женственное изящество движений, и прошептала:

– В другой раз… – и растворилась среди теней парка.

Испуганный, потрясённый и в то же время заворожённый, словно дьявольским наваждением, он ещё долго смотрел ей вслед, прежде чем бросился назад по спасительному коридору к своей комнате, будто за ним гнался призрак.

Долгие часы он просидел за столом, вглядываясь в тени, которые не мог разогнать свет. Он прекрасно знал: его долг – сообщить о разгуливающей на свободе атавистке. Он прекрасно знал, какой хаос они сеяли в прошлом, поднимая восстания против установленного порядка, раздувая из затухающих искр мятежа недолговечные пожары своими речами о красоте и любви – и о свободе. Но это было давно, когда еще оставались мужчины, хотя их становилось всё меньше.

Теперь же он был последним. И призыв был обращен к нему. Ведьма, точь-в-точь как в тех старых-престарых сказках, подстерегала его.

Он погрузился в прерывистый сон, но его преследовали видения – странные, безумные грезы о красоте, нежных руках и мелькании нагих тел, заставлявшие его вскакивать в холодном поту по дюжине раз за ночь.

Старая ВА 10 НА 56, которую он вопреки правилам всегда называл Ваной, принеся утреннюю еду, обнаружила его растрепанным и возбуждённым.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила она: должность смотрительницы последнего мужчины налагала определённые обязанности. – Ты болен? Позвать врача?

– Нет, – отрезал он. – Мне просто нужна смена обстановки, Вана, только и всего. Давай съездим на побережье на день. Это место меня душит.

– Ладно, – проворчала она. – Хотя какой тебе прок сидеть и пялиться на волны – ума не приложу. Больше никто этого не делает. Но ты же чудак, – и, несмотря на свою ворчливость, в последних словах на её лице, выглядевшим так, словно вся душа давно была из него вытравлена, промелькнула тень скорби.

Подали машину, и они забрались внутрь: Вана – совершенно нагая, ибо с исчезновением пола исчезла и нужда в одежде, и мужчина, укутанный в длинную черную мантию, подобную тем, что носили для прикрытия старческой немощи.

Они мчались с головокружительной скоростью по широким, прямым бульварам, по обеим сторонам которых возвышались сверкающие небоскрёбы поразительной красоты. Всё вокруг было чисто – ослепительно, мучительно чисто, так что это почти сводило с ума. Не прошло и получаса, как он уже затосковал по пыли и полумраку музея.

Здесь не было дорожных пробок, шума или суеты – лишь упорная, неумолимая энергия, способная сворачивать горы, но не знающая, куда их потом девать. Сквозь прозрачные стены зданий мегаполиса он ловил отблески жизни мириадов рабочих, неистово трудящихся в идеально гигиеничных условиях, залитых живительным ультрафиолетом, пропускаемым хрустальными стенами в полной мере. Он поймал себя на том, что хватает ртом воздух, словно бегун в ночном кошмаре, и проклинал свою глупость: он всегда так реагировал, когда его везли через промышленный район.