Почему я тянул время и недоговаривал? Да потому, что понимал: мое представление о статусе вольного города и представление финикийцев расходятся диаметрально. Я подразумевал что-то вроде немецких вольных городов в составе Римской империи германской нации, а неуемная фантазия финикийской элиты рисовала себе независимое государство Финикия. Никакой независимости давать им я не собирался и потому раньше времени открывать финикийцам глаза посчитал неразумным. Глубокое разочарование, знаете ли, зачастую приводит к поступкам эмоциональным и непросчитанным. Легко ведь могли взбрыкнуть и открыть Птолемею ворота Тира. А мне это зачем? Ни к чему, совершенно!

Кто-то скажет, что это нечестно и цинично, и я соглашусь с ним, но в свое оправдание скажу лишь одно: политика вообще баба циничная, а про честность и говорить не приходится. У каждого, как известно, своя правда.

В общем, въезжая в тот день в Тир, я направлялся во дворец клана Кадма, который выбрал для своей резиденции на время стоянки в Тире. Нынешний его владелец, Баркид Кадма, старейшина одной из самых богатых и влиятельных семей не только в Тире, но и во всей Финикии, с радостью предоставил мне свой дом. Он являлся моим активным сторонником, и потому именно его я одарил милостью принимать Великого царя. Ему же я и поручил собрать на совет всех глав крупнейших торговых домов и верховных священнослужителей.

В тот день, медленно двигаясь по узким улочкам Тира, я знал, что в приемном зале дворца Кадма меня уже ждут представители финикийской верхушки. Я сам выбрал этот день для встречи, и потому именно в этот день две сотни тяжелых катафрактов и таксис аргираспидов входили в город. Пришло время спустить финикийских мечтателей на грешную землю, и демонстрация бронированной конницы вместе с лучшей в мире пехотой были не лишним аргументом в предстоящем непростом разговоре.

Когда вслед за охраной я вошел в зал, он был уже полон. Не менее полусотни лучших людей Финикии, обвешанные золотыми цепями и потеющие в дорогущих халатах, вперились в меня напряженными взглядами. Охрана выстроилась в линию, отделяя меня бронированной стеной от стоящей толпы, а я степенно опустился в приготовленное кресло.

Проведя взглядом по раскрасневшимся лицам, я кивнул хозяину дома Баркиду: мол, начинай! Тот сразу же выступил вперед и произнес необходимое в таких случаях, но невероятно длиннющее вступительное слово. Суть его сводилась к тому, что он верный слуга Великого царя, вместе со всеми присутствующими в его доме такими же верными и преданными слугами приветствуют своего повелителя и желают ему бла, бла, бла…!

Я терпеливо и до конца выслушал все свои титулы и бесконечные пожелания и лишь затем, также не жалея пышных слов, поприветствовал всех собравшихся и хозяина дома в отдельности. После этого, когда со всеми церемониальными тонкостями было покончено, я вновь дал слово Баркиду.

Его речь потекла абсолютно в духе всего предыдущего, загоняя меня в сон своей витиеватостью и многословием. Однако когда дело дошло до сути, я мгновенно напрягся.

— Можем ли мы надеяться, — произнес Баркид мягким и заискивающим тоном, — что отныне, как ты и обещал, Великий царь, лучшие люди Финикии будут самостоятельно, но под твоим мудрым началом управлять этой страной, а финикийские купцы смогут беспошлинно торговать по всей земле твоего царства?

Хитрожопость финикийцев никогда не была для меня секретом, но в тот раз им удалось меня удивить.

«Это ж надо, — я аж крякнул с оторопи, поскольку наглость этих людей превзошла все мои ожидания, — и независимость им, и беспошлинную торговлю… А не подавитесь?»

Безмерная жадность финикийских богатеев мгновенно развеяла последние сомнения в некорректности моих прошлых поступков. Не показывая своего возмущения, я уставился на хозяина дома своим ледяным взглядом.

— Ты вот скажи мне, Баркид, мыслимо ли, чтобы чужое государство на твоей земле торговало беспошлинно?

Тот, явно, ожидал чего угодно, но только не вопросов, и потому не сразу сообразил, куда я клоню. Глазки финикийца тревожно забегали, а я, не давая ему ответить, продолжил:

— Мыслимо ли, чтобы ты предоставлял чужим купцам защиту и кров, дороги и причалы, а они получали бы все задаром и ничего не платили тебе за твою заботу?

После моих слов в зале повисла гробовая тишина, но долго раздумывать Баркиду я не позволил. Мой жесткий взгляд требовал ответа, и тот вынужден был признать:

— Я не припомню, чтобы такое когда-либо случалось, Великий царь. — Как-то весь сжавшись, в предчувствии грозы, он все же постарался не сказать лишнего. Однако ему это не помогло, и я добавил в голос грозные гневные нотки:

— Тогда почему же вы просите у меня невозможного⁈

В тот миг я сразу осознал, что своей жадностью финикийцы дали мне прекрасный повод разыграть вспышку гнева и лишить их всех милостей, а потом, все же, снизойти и дать им то, что и планировал изначально.

«Только это уже будет не предметом торга и их уступок, — усмехнулся я про себя, — а моя божественная милость. Награда вместо кары, исключительно ради их прошлых заслуг».

Взяв эту мысль на вооружение, я обвел гневным взглядом всех собравшихся:

— Вы что же, посчитали Великого царя глупее себя⁈ — Гневные нотки в моем голосе взлетели до степени ярости. — В гордыне своей захотели унизить повелителя Ойкумены! Да знаете ли вы, какие кары вас ждут за оскорбление царя!

Последняя фраза послужила сигналом для Феодота, и еще один отряд аргираспидов, гремя железом, вошел в зал. Финикийцы, шарахнувшись от воинов, сгрудились в центре зала, а Баркид, подавая всем пример, бухнулся на колени.

— Прости нас, неразумных, Великий царь! Не со зла, а от глупости своей слова наши были!

Под синхронный шорох копья аргираспидов нацелились на финикийцев, и те уже дружно вслед за хозяином дома повалились на колени. Сам же Баркид, вскинув на меня побагровевшее от страха лицо, запричитал еще громче:

— Ни о чем мы не просим боле, как о милости и прощении царя нашего и повелителя мира Геракла!

«Ну вот, это другое дело! — Не снимая с лица разгневанной маски, сыронизировал я тогда. — Теперь можно и серьезно поговорить».

Моя рука поднялась, останавливая охрану, а в голосе появилась смягчающая нотка:

— Кого другого за подобную дерзость я отправил бы на казнь не раздумывая, но финикийский народ доказал мне свою верность, и только в память об этом смягчается мое сердце.

Нацеленные на гостей копья по-прежнему не давали никому поднять голову, и, выждав еще пару томительных для замерших гостей мгновений, я добавил:

— Я умею ценить преданность и потому смиряю гнев свой. В минувшей войне города Тир и Сидон доказали свою верность престолу, и потому я награждаю их своей милостью. Отныне в пределах городских стен этих городов царские чиновники не будут взимать таможенных пошлин с товара, покуда он не покинет пределы городов сих.

Сейчас, глядя на стены Газы и вспоминая тот день, я не скажу, что вышло все уж слишком удачно, но ведь всегда всё хорошо и не бывает.

«Главное, я сделал то, что хотел, — мысленно позволяю себе ироничную усмешку, — быстро и без рассусоливаний решил проблему. Прям как „папаша“… Можно сказать, разрубил гордиев узел!»

Да, в целом я доволен результатом. Такие зоны свободной торговли, как столица Гераклея, финикийские города, а далее Вавилон и Сузы, в моем глобальном плане должны стать опорными столбами большого торгового пути Восток — Запад, что когда-нибудь свяжет Балканы и Переднюю Азию с Индией и Китаем.

Задумавшись, ухожу в себя, и голос Феодота возвращает меня в реальность:

— Кажись, Борей гостей везет. — Вытянутая рука моего главного охранника указала на группу всадников, показавшуюся на горизонте.

Перевожу туда взгляд и нахожу среди группы конных троих пеших. В длинных серых хламидах они шагают среди лошадиных крупов, пряча лица в глубине широких капюшонов. Я знаю, кто это, и, надо признаться, с большим интересом жду их прибытия.