Мой взгляд еще раз проходится по линии вражеского войска, суммируя полученные цифры. Включая растянувшуюся перед фалангой цепь лучников и пращников, я насчитал у противника около двадцати с половиной тысяч воинов. Это соответствует данным разведки, и я удовлетворенно выдыхаю.

«Значит, на поле боя все силы Кассандра и сюрпризов не ожидается!»

Скрытые резервы врага — вещь всегда неприятная, но в данном случае даже при желании Кассандру негде спрятать «засадный полк». Его позиция в междуречье хоть и прикрыта со всех сторон, но зато находится в низине и просматривается вплоть до ближайшей горной цепи. До нее не менее парасанга (6 км), и держать на таком расстоянии резерв просто бессмысленно, особенно пехотный. Ему потребуется не меньше часа, чтобы преодолеть такое расстояние, и его подход уж точно не станет сюрпризом, поскольку местность открыта со всех сторон. Да и час для нынешних сражений — промежуток достаточный, как для победы, так и для поражения, так что есть немалый риск, что резерв попросту опоздает и придет уже к шапочному разбору.

Я обращаю на все эти мелочи такое тщательное внимание, потому что мое войско уступает в численности противнику. Вместе с пришедшими недавно подкреплениями в виде конницы Борея, сотни арбалетчиков и пяти сотен пеших лучников у меня всего восемнадцать тысяч, а с учетом того, что три тысячи конницы спрятаны от наблюдателей противника на северной стороне холма, то сейчас на поле выстроено всего пятнадцать из них. Иначе говоря, за эти несколько минут до начала боя мое готовое начать сражение войско на четверть меньше вражеского, и такое численное превосходство заряжает врага верой в победу, и наоборот, заставляет моих воинов тревожно хмурить брови.

Этот аспект как раз и вызвал вчера жаркие споры на военном совете. Предложенная мною диспозиция мягко говоря не вызвала одобрения у моих полководцев.

Первым, задумчиво почесывая подстриженную бородку, высказал свое недоумение Эней.

— Ты хочешь охватить правый фланг Кассандра, но уступаешь ему инициативу в центре и на левом фланге… Зачем? Не лучше ли ударить сразу с двух сторон? — Для убедительности он покосился на свой пустой левый рукав. — С двух-то рук оно завсегда ловчее.

Тут же высказал свои опасения и Леонид.

— Ежели Деметрий ударит одновременно по всему фронту, да всей силой разом, то где-то можем и не сдюжить, а от конницы, — он многозначительно глянул на Тавлосия, — в таком деле помощи будет немного.

Тавлосий промолчал, а таксиархи фаланги тоже загомонили в согласии с Леонидом: мол, при таком численном преимуществе враг может прорвать центр и смять наше правое крыло.

— Ежели центр не удержим, — Леонид подытожил общее мнение пехоты, — то и резерв уже не поможет. Против плотного строя тяжелой пехоты конница бессильна.

Единственно, кто поддержал мою точку зрения, — это Борей, вот только его главным аргументом было то, что царь лучше всех знает, как и что надо делать, и нечего тут труса праздновать. Объективной оценкой это не назовешь, и тем не менее я остался при своем мнении и высказался безапелляционно.

— Дело пехоты — держать строй и не отступать ни на шаг. — На этом я обвел жестким взглядом всех таксиархов. — Большего я от вас не требую. Проявите стойкость и храбрость, и тогда Олимпийские Боги пошлют нам победу.

Не скажу, что я был так уж абсолютно уверен в успехе, но главнокомандующему лучше держать свои сомнения при себе. Мое дело — заряжать других собственной уверенностью, а не поддаваться чужой нерешительности. После того как я резко обрезал прения, обсуждение прекратилось, и все восприняли мою упрямость как должное. Мне даже удалось разглядеть на их лицах толику облегчения. Еще бы, моя уверенность сняла с них ответственность и развеяла сомнения. «Раз царь сказал, — подумал каждый из них в тот момент, — значит, так тому и быть, а мы костьми ляжем, но волю его исполним!»

Когда кто-то за тебя принимает тяжелые решения, ему завсегда проще, особенно если ты этому человеку безоговорочно доверяешь. Я имею в армии непререкаемый авторитет и почти мистическую веру воинов и командиров в мою везучесть, провидческий дар и покровительство Олимпийских Богов. Залогом тому служит удача, сопутствующая мне в самых авантюрных предприятиях, и отсутствие поражений в моем послужном списке. Так что мне очень не хотелось бы нарушать этот статус-кво сегодня.

Кто-то может сказать: тогда зачем рисковать, послушай опытных командиров — они плохого не посоветуют. Это, конечно, так! Старый конь борозды не испортит, но, как говорится, глубоко и не вспашет! Все мои командиры, включая и Энея, не видят того, что мне кажется очевидным. При всем своем апломбе и показной отваге и Кассандр, и Деметрий слегка побаиваются предстоящей битвы. Оно и понятно: для них она определяет все! Победят — и оба они на коне, проиграют — и спасения уже не будет: я достану их, где бы они ни спрятались. Никто больше их не поддержит ни в Элладе, ни в Македонии, ни в любой другой части Ойкумены. Ставка для них предельно высока, а с кем они воюют, им тоже хорошо известно. Список моих побед заставляет их мандражировать, отсюда и двойственность в поступках. С одной стороны, показная решительность и начало наступления, а с другой — крайняя осторожность и тщательная подстраховка. Вот и лагерь поставили между двух рек, чтобы я не смог ни обойти их, ни атаковать внезапно. Сразу видно: опасаются они меня и постоянно ждут подвоха. Поэтому мне важно их успокоить и распалить главный недостаток обоих моих противников — безграничное честолюбие и самоуверенность. Я хочу, чтобы, увидев свое численное превосходство, они расценили мое нежелание атаковать как неуверенность и, отбросив осторожность, сами пошли в атаку.

На этом отбрасываю воспоминания и оборачиваюсь назад. Внимательно прохожусь взглядом по лицам всех трех гиппархов, что застыли в седлах позади меня. Вижу их полную сосредоточенность и готовность выполнить любой приказ.

«Это хорошо, — с иронией произношу про себя, — единственный минус: я их совсем не знаю».

Да, это не те парни, с которыми я прошел от Пергама до Персии и обратно. В тех я был уверен, как в себе, а эти лица мне совершенно незнакомы. Их набирал Эней и Борей, новой тактике их тоже обучали они, я же не видел их ни на учениях, ни в деле.

«Может, погорячился ты, брат! — Гаденькое сомнение упало в душу ледяной каплей. — Ведь играешь в темную, а ставку поднял до небес!»

Встряхнув головой, отгоняю опасные сомнения — не время сомневаться! Обратного хода уже нет, теперь только полный вперед!

В этот момент со стороны противника долетел протяжный вой трубы, возвещающий о начале сражения. Нацеливаю туда взгляд и вижу, как, качнувшись, тронулась линия вражеского войска. Побежала вперед рваная цепочка лучников и пращников, а за ними, посверкивая бляхами щитов, тяжело шагнула фаланга. В такт движению закачался вздернутый в небо нескончаемый лес пик, а на флангах неспешно пошла вперед конница.

Взмахом руки даю команду к атаке, и в ответ по всему строю тут же зарокотали барабаны, а прямо над ухом надрывно загудела труба.

Царство Македония, долина у крепости Пидна, середина июля 311 года до н.э.

Конь подо мной идет шагом, изредка недовольно всхрапывая и востря ушами. Умное животное предчувствует приближающуюся смертельную опасность, но лишь нервно фырчит и повинуется воле всадника. Жеребец неплохой и руку мою успел почувствовать, но с Атиллой ему все равно не сравниться. Тот — настоящий демон войны, без страха и сомнений. Сам рвется в самую жаркую сечу, и всаднику остается лишь соответствовать его бешеной натуре. Этот не такой: он подчиняется воле хозяина, но явно не одобряет безумной человеческой страсти истреблять себе подобных.

Солнце уже жарит вовсю, но предстартовый озноб не дает почувствовать всю силу раскаленного светила. Железо кольчуги холодит плечи, одетый поверх ее пластинчатый панцирь и наплечники давят своей тяжестью. Левая рука сжимает рукоять треугольного щита, а в прорези кованого шлема видится далекая линия вражеского войска.