Первое: Хью был моим братом.

Второе: Бетани была моей сестрой.

Третье: Клэр была моей.

После несчастного случая, когда я узнал, насколько переменчивой может быть жизнь, как быстро может быть украден человек, которого ты любил, это привело к тому, что мои чувства к Клэр стали быстро углубляться, нарастая с каждым днем все более диким и сильным, распространяясь замысловатыми, постоянными узорами вокруг моего сердца, как плющ.

Она была для меня всем, и я не драматизировал. Это был факт. Мысль о том, что я ее подведу, заставила меня почувствовать себя физически больным. Мысль о том, что ей причинят какой-либо вред, будь то эмоциональный или физический, заставила меня почувствовать себя убийцей.

Итак, я поступил как друг, сыграл роль, отведенную мне с рождения, и изо всех сил старался не облажаться, наслаждаясь при этом каждой свободной секундой времени с ней. Я не звонил в дом Биггсов ради Хью. Всегда только ради нее. Я всегда буду присматривать за ней, даже если смотреть на нее издалека — это все, что я могу сделать. Мне этого было бы достаточно. Так и должно быть. Потому что сломать или развратить ее было невозможно. Подвести ее было еще меньше.

Хью не хотел, чтобы я был рядом с его сестрой по всем причинам, о которых ему не нужно было беспокоиться. Потому что, как бы ни был кот в графстве Корк, я бы никогда не причинил вреда Клэр Биггс.

Она была слишком важна для меня.

Она была для меня всем.

Знание того, что наши матери не только думали, что мы будем хорошей парой, но и ежедневно всячески поощряли это, согревало что-то внутри меня, но не могло согреть или успокоить мучительный страх, который у меня был, что я все испорчу и, возможно, прогоню единственного. Человек, без которого я не мог жить.

Потому что я никогда не хотел, чтобы она убегала от меня. Бояться меня или заставить ее чувствовать то же, что и я. Я никогда не хотел, чтобы она испытала такую форму беспомощности.

Я хотел будущего, о котором шутил с ней. Я хотел с ней всего. Проблема была в том, что я не доверял тому человеку, которым был. Я чертовски боялся стать тем, что меня погубило. Злоупотреблять ее любовью и разбивать ей сердце.

Потому что, как только мы переступим эту черту, все уже никогда не будет прежним. Мы не могли вернуться из этого. И мне нужна была гарантия, что я не разрушу все это. Что я не буду безрассуден с ее сердцем. Что я смогу любить ее по правильному. Потому что я любил эту девушку. Всеми фибрами моего существа. С каждым ударом моего бедного ущербного сердца. Я любил ее страстно, исключительно, всем сердцем. У меня было так много физических побуждений, направленных исключительно на нее, но в жизни не было никаких гарантий, и я не мог рисковать.

Зажмурив глаза, я воспользовался моментом, чтобы прийти в себя и надеть свою комедийную, беззаботную маску на место. Оно накрыло меня, как одеяло обмана и защиты.

Именно так мне удалось заново изобрести себя, когда мой мир вокруг меня рухнул.

Не просто заново изобрести себя.

Нет, это было нечто большее.

Это было мое личное воскресение.

Когда я открыл их снова, я был той версией себя, которую мог терпеть.

Версия, которую невозможно повредить.

Больше никогда.

— Ты меня знаешь, Медвежонок-Клэр, — сказал я с ободряющей улыбкой. Потому что, хотя смотреть на нее было легко, увидеть беспокойство в ее глазах не было. — Со мной всегда все в порядке.

Она не выглядела впечатленной. Или обманутой. — Значит, опять так, да?

Вина переполняла меня, но я согнулся пополам и улыбнулся сильнее. — Так?

Она не ответила.

Вместо этого она долго смотрела на меня, прежде чем смиренно покачать головой.

— Хорошо, Джерард. — Отпустив меня, она поднялась на ноги. — Восстанавливай свои стены сколько хочешь, — заявила она, собирая разбросанные повсюду подушки и пуховое одеяло вместе с ее тумбочкой и лампой. — Я слишком устала, чтобы сломать их сегодня вечером.

Только тогда я осознал тот факт, что не только разбудил ее своей ерундой, но и разгромил ее комнату в своей жалкой попытке найти ее в темноте.

— Черт, детка, — пробормотал я, спеша исправить свои ошибки. — Я не хотел. — Поставив прикроватный столик обратно, я включил, к счастью, не разбитую лампу и поставил ее на обычное место. — Черт. — Сразу же мой взгляд упал на спящую кошку в углу ее спальни с выводком малышей, и я вздохнул с облегчением, благодарный за то, что не потревожил их. — Мне очень жаль.

— Да. — Зевая, она забралась на свою кровать, зарылась под одеяло, а затем похлопала по пустому участку матраса рядом с собой. — Это было так, как будто ты пытался сразиться со мной и подбежать ко мне на одном дыхании.

Дрожь пробежала по мне. — Мне жаль.

— Не стоит. Я рада, что ты здесь. — Она еще раз похлопала по матрасу, отчего по моим венам разлилось сочетание вины и облегчения. — А теперь иди сюда и обними меня. Ты знаешь, я ненавижу спать без тебя.

Да, я знал это, и это была тревожная информация, потому что это означало, что мои гребанные проблемы сумели просочиться в ее невинность.

Это означало, что я заразил ее своим дерьмом. Это было ужасно похоже на нездоровую технику созависимости, и это беспокоило меня, потому что я не хотел, чтобы эта девушка зависела от меня ни в чем.

Потому что я был недостоин и чертовски уверен, что недостаточно хорош.

Тем не менее, как и каждую ночь с семи лет, я обнаружил, что забираюсь в постель рядом с ней с единственной целью: как можно ближе подобраться к единственной форме физического комфорта, которую я обрел за свои семнадцать лет жизни.

Оказавшись под одеялом, я автоматически переместился на середину кровати, а затем перекатился на правый бок, почувствовав знакомый изгиб матраса, который остался там из-за отпечатка моего тела.

Как по маслу, Клэр перекатилась на бок и подняла руку, ожидая, когда я обниму ее. — Мм, — промурлыкала она, как маленький котенок. — Ты всегда такой тёплый.

— Да. — Я придвинулся ближе, пока наши тела не выровнялись, она прижалась спиной к моей груди, моя рука на ее бедре, ее рука сжимает мое предплечье. Идеально синхронно всеми возможными человеческими способами. — Клэр?

— Хм?

— Мне жаль. — Снова. — Насчет сегодняшнего вечера. — Снова.

— Ладно…— сонно пробормотала она, покачиваясь, пока ее спина не оказалась на уровне моей груди. — Спокойной ночи, Джерард. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — прошептал я, чувствуя знакомый толчок адреналина в моих венах, когда эти слова слетели с ее губ.

Клэр говорила серьезно, когда говорила мне, что любит меня; это была первая из двух вещей в жизни, в которых я был уверен, и я отвечал ей тем же. А второе, в чем я был уверен. Если я ничего не знал в этом мире, тогда я знал что люблю Клэр Биггс.

Больше, чем она могла когда-либо знать.

Более чем одно паршивое слово из четырех букв, которое когда-либо могло бы передать.

И, исходя из моего собственного ограниченного опыта, я не питал иллюзий относительно того, насколько грязной может быть любовь к человеку. Потому что любовь причиняет боль. Она жгла как ад. Я понял это. Я смирился с болью. Раны, нанесенные самому себе, необходимые для того, чтобы полюбить другого человека. Я не боялся этого. Боли. Чего либо для себя. Мой страх заключался в моей неспособности любить ее должным образом. В том, что я мог причинить ей боль, которую невозможно исправить.

Точно так же, как он причинил мне боль.

ЛУНАТИЧЕСКИЕ ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ И ТУПОГОЛОВЫЕ БРАТЬЯ

КЛЭР

— Говорю тебе, Медвежонок-Клэр, у нас все получится, — заявил Джерард, вооружившись клеткой для кошек Брайана. — Дело в шляпе. — Ведя нас через ярмарку, он не останавливался, пока мы не достигли площадки, на которой проводилась выставка собак. — Доверься мне.

— Я не знаю, Джерард, — ответила я, прикусив нижнюю губу, и поспешила рядом с ним. — Что, если они не позволят нам войти?