Не показался ли поэту породистый «нетерпеливый» скакун слишком вычурным для простой деревенской прогулки?!

Анна не капризничает, она бессловесна, она заранее согласна со всем, чего бы ни пожелал любимый. Запрячь кобылку, – слуге велено запрягать, кататься в санях – значит кататься! И там лишь, где мило сердцу поэта. Правда, в черновике осталась строчка, для неё, быть может, утешительная: «Где мы гуляли…» Но безответно влюблённой Анне Вульф не судьба была прочесть того признания.

Как странно, в стихах всё в противостоянии: солнце – мороз, кобылка – конь, красавица – некрасавица (в жизненном подтексте). Между этими «полюсами» и пробегает Божья искра!

Пушкин в санях. Художник Б. М. Кустодиев. 1915 г.

То был поистине звёздный час и для «тверской Авроры»! Пушкин сравнил Анну Вульф с богиней утренней зари, от коей произошли все звёзды на небосводе и все земные ветры: от северного Борея до ласкового Зефира. Крылатая Аврора, с венцом из сияющих лучей, восседала на колеснице, запряжённой крылатыми скакунами. А в жизни старая дева Анна Николаевна каталась в санках, с впряжённой в них бурой кобылкой. И не покорялись ей ни звёзды, ни ветры…

Вновь слово брату влюблённой барышни. Как благодарны ныне мы Алексею Вульфу, что не ленился-то он поверять впечатления, и довольно-таки интимные, другу-дневнику! Под его пером оживает картинка весёлого зимнего вечера: «Я, Анна Петровна (Керн) и Софья Михайловна (Дельвиг) поехали кататься, – легко скользили сани по уезженной уже улице, следы полозьев ярко блестели в лучах месяца и параллельно тянулись за санями, летел брызгами мелкий снег из-под копыт лошади, и два столба пара клубились из её ноздрей; много саней видно было на Невском проспекте: иные постепенно перегоняли нас, другие также отставали, изредка лихой извозчик или купец быстро мчалися мимо на рысаках, которые, казалось, неслись не по воле правящих ими, а как будто закусив удила. – Катание было весьма приятное, холод как-то живил и веселил чувства; мы заезжали в кондитерскую выпить сабиону и возвратились домой, довольные прогулкой. – Остальной вечер я просидел у ног Софьи на полу; она была довольно нежна и пела всё: «Не искушай меня без нужды возвратом нежности твоей» ets».

Промчаться по Невскому на рысаках в санях – не есть ли одно из удовольствий петербургской жизни? Равно, как и провести вечер у ног любимой. Ведомы были те зимние радости и Александру Пушкину.

От мирных отрад до военных тревог не столь уж далеко, – Пушкин едет на Кавказ, дабы стать свидетелем войны, добирается до Арзрума, и однажды участвует в жарком деле, в конной атаке. В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он скачет к месту перестрелки. Подхватывает казачью пику и бросается с нею на неприятеля… Становится свидетелем страшных следствий войны: видит первого убитого, – обезглавленный труп казака, – и множество раненых, – от рядового до генерала Остен-Сакена.

Неизгладимые впечатления: «Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге… Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала…»

Печальное то пророчество, по счастью, не свершилось, – тогда Пушкина вынес из пекла сражения резвый дончак, конь донской породы.

«Донская», она же «Казачья степная», – русская порода лошадей, выведенная за два ратных века: восемнадцатый и девятнадцатый.

Автопортрет поэта в бурке и с пикой во время Арзрумского похода. Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Долгие годы вольных «степняков» скрещивали с персидскими, карабахскими, турецкими жеребцами, что как боевые трофеи попадали на казачий Дон. А так как войны с турками вспыхивали часто, то и трофейных жеребцов с горячей восточной кровью вполне хватало. Степные кобылицы, верно, не чуждались своих иноземных сородичей, – так в России явился благородный дончак: «Казачья лошадь характеризуется горбатой головой, тонкой и длинной шеей, прямой и сильной спиной, глубокой подпругой, длинными и сухими ногами…; масть преимущественно бурая, караковая и рыжая, реже серая или гнедая. Она отличается неутомимостью, выносливостью и неприхотливостью к условиям содержания, остротой зрения и дальнозоркостью, дикостью нрава и быстротой хода…»

Такими резвыми конями и впрямь можно было гордиться! Описание же исконно старой породы дончаков не противоречит известному рисунку, – где поэт представил себя верхом на поджаром скакуне, в бурке и с пикой в руке. Но вот Пушкин, шестнадцати лет от роду (!), словно предвидит ту будущую свою лихую атаку:

Ох, как пригодились Александру Сергеевичу те давние уроки в Царском Селе, в гусарском манеже… Да и донской жеребец не подвёл в грозном бою!

Может, оттого и своего Евгения поэт «усадил» на дончака, – ведь только резвый жеребец мог избавить героя от надоедливых соседей:

Быстроногим дончакам отдана Пушкиным и сказочная дань:

Рыжие дончаки не зря славились по всему свету, – и своим отменным здоровьем, и ярким узнаваемым обликом: широколобой головой с умными выразительными глазами и крепкой точёной статью, так пригодной в бою.

Русская донская порода. Гравюра. Начало XX в.

А ранее волшебной сказки явилась на свет «Песнь о вещем Олеге».

Пожалуй, единственная историческая баллада, где героем, наряду с князем Олегом, предстаёт его верный конь. Год рождения её 1822-й, а чуть позднее «Песнь…» была напечатана в «Северных цветах» и тотчас снискала громкую славу у читателей альманаха.

Древняя легенда, поведанная Карамзиным в его «Истории государства Российского», где волхвы предрекают гибель князю Олегу от его же любимого коня, обратилась под пером Пушкина в «Песнь о вещем Олеге». Но Александр Сергеевич, как полагают, мог хорошо знать и изданную в 1792 году Николаем Львовым, «русским Леонардо да Винчи», так называемую «Львовскую летопись», а вернее – «Летописец русский от пришествия Рюрика до кончины царя Иоанна Васильевича».

И, верно, те знакомые предания наложились на яркие впечатления, когда в один из зимних дней 1821 года Пушкин с друзьями взошёл на Щекавицу, или Олегову гору, что в Киеве над Подолом. На ней-то, как гласит «Повесть временных лет», и нашёл своё упокоение Вещий Олег: «И понесли его, и похоронили на горе, называемою Щекавица; есть же могила его и доныне, слывёт могилой Олеговой». Однако «Новгородская летопись» спорит с тем, называя иное место захоронения легендарного князя – неподалёку от Старой Ладоги.