Я как мог опровергал это, говорил Боте, что от правительства больше всего зависит, чтобы прекратилось насилие. «Вы не идете на переговоры с АНК, давите их, и в этих условиях мы не можем не продолжать оказывать помощь преследуемым». Вместе с тем отмечал, что большевистская партия, еще когда она создавалась, осудила террористическую деятельность, откуда бы она ни исходила.

Бота (Малан больше молчал) выражал сожаление, что между СССР и ЮАР практически отсутствуют контакты: «Мы плохо информированы друг о друге, хотя у нас с симпатией относятся к перестройке и гласности (эти слова он произносил по-русски) и стремятся следить за тем, что у вас происходит». Он подчеркнул, что они с сочувствием относятся к тем трудностям, которые возникли тогда в Армении и Азербайджане, включая конфликт вокруг Нагорного Карабаха.

Южноафриканцы призывали к большему пониманию их собственных проблем. Апартеид, по их словам, далеко не таков, каким его себе представляют в Советском Союзе. Более того, лишь крайне правые цепляются за него. Остальные понимают, что с таким режимом далеко не уедешь. Правительство ЮАР ищет якобы возможности политического решения, но этому мешает другая сторона. «Освободи мы сейчас Манделу, — патетически восклицал Бота, — и он немедленно будет убит самими же черными».

Я, в свою очередь, упирал на то, что если у них и происходят изменения, то слишком медленные. «В положение страны изгоя вы поставили себя сами системой апартеида. Чем скорее он будет демонтирован, причем без взрывов и насилия, тем лучше. Тогда ЮАР займет подобающее ей место в международном сообществе. Нелепость, что СССР хочет вас закопать».

Примечательно, что Бота высказывал мысли, которые повторял в беседах со мной и позже — США, мол, представляют для ЮАР большую угрозу, чем СССР. В случае, если возникнет мировой конфликт, Южноафриканская Республика не присоединится к фронту против СССР. «Мы — африканская страна с колониальным прошлым. Именно в войне против буров англичане изобрели концентрационные лагеря. Если бы они не помещали туда наших женщин и детей, им бы нас не победить». Понятно, для чего делались такого рода высказывания.

Но вот когда Бота предсказывал, что Африку ждут тяжелые годы, ибо с ужасающей быстротой распространяется СПИД, он вряд ли фальшивил. Я спросил его, не найдется ли в ЮАР новый К. Барнард, на этот раз такой, который изобретет лекарство против чудовищной болезни.

Здесь южноафриканцы, на этот раз оба, заговорили о том, насколько желательно сотрудничество между двумя странами и в области здравоохранения, и во всем остальном, особенно в торговле. Ведь мы поставляем одни и те же товары — алмазы, платину, золото и т. д. Почему бы не обговорить весь этот комплекс?

Словом, несмотря на некоторые диссонирующие нотки, беседа получилась. Я за эти полтора часа почувствовал: пусть мучительно, но пересматривают юаровцы свои представления, хотят выйти из международной изоляции, ищут контакт с нами. С ними, видимо, можно иметь дело по части анголо-намибийского урегулирования. Хорошо бы, чтобы и они поняли, что наша страна действительно за договоренности.

Вышел я из гостиницы в прекрасный африканский вечер — как известно, в Африке лучшее время — утро и предночная прохлада — и натолкнулся на знакомого английского журналиста Тони Робинсона. С ним мы дружим до сих пор. Он, естественно, тут же спросил: «Что нового, Анатолий?» Нового у меня было в избытке, и я с некоторым трудом сдержался оттого, чтобы в возбуждении не поделиться всем с англичанином. Но даже и в этом маловероятном случае сначала полагалось бы отправить телеграмму в Москву.

Но оказалось, что всего нового я еще не знал. Буквально через полчаса — сенсация: президент ЮАР отозвал из Браззавиля свою делегацию. Значит, действительно недипломатическим было опоздание южноафриканцев на наше рандеву. Недоволен он был тем, что делегация проявила якобы чрезмерную мягкотелость на четырехсторонних переговорах. Но это стало мне известно лишь позже, когда американцы успокоили меня, заверив, что «молодой Бота одолеет старого» (за глаза этого последнего называли крокодилом). Пока же для меня дело выглядело так: состоялся первый, пусть закрытый, советско-юаровский контакт на правительственном, по крайней мере с их стороны, уровне, и мои собеседники тут же покинули переговоры. Ничего себе поговорили!

Промежуточный финиш в Браззавиле

Поток, однако, уже нельзя было остановить. Через несколько дней юаровцы вернулись на переговоры, и в том же Браззавиле на заключительном 12-ом раунде было достигнуто соглашение о начале выполнения с 1 апреля 1989 года резолюции 435 Совета Безопасности ООН. Этот, уже третий, срок оказался, наконец, выдержанным. Намибия получала независимость, причем в том виде, как это и предусматривалось планом Организации Объединенных Наций, принятом десять с лишним лет тому назад. В нем было довольно четко определено, как должен осуществляться переход к самостоятельности Намибии, включая создание учредительного собрания, выработку конституции, формирование правительства.

Ангола, Куба и ЮАР договорились между собой, что 22 декабря в Нью-Йорке будет подписано трехстороннее соглашение об урегулировании. Одновременно Ангола и Куба подпишут соглашение о выводе кубинских войск — этот вопрос касался только их двоих. В основных чертах оба соглашения были готовы, хотя споры продолжались, как мы увидим, до последнего часа. Стало реальностью и создание совместной комиссии с советским и американским участием.

Это был не просто прорыв, всего шаг отделял нас от финала. На заключительной церемонии царило настроение близкое к эйфории. Президент Денис Сассу-Нгессо собрал на нее практически все свое правительство и парламент, пригласил дипломатический корпус и телевидение. Посредине этого праздника я вдруг почувствовал, как что-то мне здесь не нравится. Понять, что именно, оказалось несложно. Если выступивший первым Честер Крокер упомянул о «тесном, практическом и действенном сотрудничестве с нашими советскими коллегами», то ни в выступлении конголезского президента, ни в речах наших ангольских и кубинских друзей, а уж в заявлении Пика Бота и подавно, не прозвучало не только доброго, но вообще ни единого слова о Советском Союзе. Как будто не было всех этих лет, всей нашей щедрой и безвозмездной помощи друзьям, нашего вклада и в нынешнее соглашение. Более того, и слова-то главе советской делегации, то есть мне, никто не собирался предоставлять. По той формальной причине, что мы не были ни участниками переговоров, как три стороны, ни официальными посредниками, как американцы. По крайней мере так мне объяснил шеф конголезского церемониала, ведший весь этот сабантуй.

Стерпеть такие шутки? Ну уж, нет. Первым делом спрашиваю Сергея Крылова:

— Сможешь перевести на французский то, что я сейчас скажу? Он мне:

— Может, не стоит, Анатолий Леонидович, неловко ломать протокол.

— Ничего. Ловко. Ты лучше скажи, перевести сможешь?

— Это без проблем.

Тогда обращаюсь непосредственно к Сассу-Нгессо:

— Коман компрандр (как, мол, понять), камарад Президан, что представителю Советского Союза не дают выступить?

— Пусть говорит, — заявляет Сассу, и буквально висевшие на мне протокольщики пропускают к микрофону. Начинаю с того, что мне хотелось бы, чтобы и русский язык, наряду с английским, испанским и португальским, прозвучал в этом зале (для конголезских участников шел еще перевод на французский). Дальше я, естественно, не высказываю претензий по поводу забывчивости наших друзей, не выпячиваю роль Советского Союза, хотя отмечаю, что ее нельзя недооценить. Основной упор делаю на том, как хорошо провели всю эту операцию наши ангольские и кубинские друзья, какие тесные, товарищеские отношения сложились между Анголой и Советским Союзом, Кубой и Советским Союзом. Таким, может быть, наивным образом, пытался я пристыдить их. Но в общем это была обычная история, когда в закрытых беседах нам пели дифирамбы, а публично стеснялись отдать элементарный долг признательности.