После многочисленных проволочек вышло, наконец, долгожданное решение, которое определенно констатировало, что без правительства ЮАР урегулирование на Юге Африки не может быть достигнуто. Коли так, то требуется доводить до него советскую точку зрения, узнавать из первых рук его позицию. Тут уж без прямых контактов не обойтись. Это обставлялось множеством оправдательных оговорок, мол, и апартеид СССР по-прежнему осуждает, и решение ООН об его изоляции поддерживает; отходим лишь от политики игнорирования южноафриканских властей, дабы содействовать урегулированию. Кроме того, на МИД накладывались различные ограничения: контакты должны быть негласные, инициатива может исходить только от ЮАР, каждый раз их требовалось согласовывать с друзьями.
Сейчас, задним числом это кажется абсурдом. Американцы спокойно говорили и воздействовали на всех участников переговоров. Те точно так же общались друг с другом. У нас же выпадало исключительно важное звено — ЮАР. Не знаю, было ли это преувеличением, но некоторые наши африканские друзья, да и американцы, говорили нам, что без прямого разговора с нами юаровцы на соглашение не пойдут. Они со своей бурской подозрительностью будут постоянно опасаться, что где-нибудь их обманут. Скажем, уйдут они из Намибии, а кубинцы под тем или иным предлогом останутся в Анголе. Кроме всего прочего, юаровским переговорщикам требовалось представить своему руководству, прежде всего президенту, «заверения Советов» в том, что новое мышление — не очередная туфта, а серьезная и долгосрочная политика[53].
Лучше поздно, чем никогда. Разговор напрямую официальных лиц СССР и ЮАР состоялся, и я до сих пор горд, что советскую сторону представлял я. Это произошло 3 декабря 1988 года в Браззавиле во время предпоследнего раунда переговоров. Запросила встречу (в полном соответствии с тем, что требовали наши директивы!) делегация ЮАР. Обратились они непосредственно к одному из членов нашей команды, насколько сейчас помню — В. Васеву. Общая санкция была у меня в кармане, вернее, в сейфе у нашего посла в Конго Владимира Константиновича Лобачева, но пришлось еще раз запросить Центр, предварительно обговорив дело с кубинцами и ангольцами. Те не возражали. Москва, надо сказать, быстро дала добро. Встретились мы в гостинице М'баму Пэлэс». Почти в каждой африканской стране, даже в самой небогатой, есть, как правило, подобный роскошный оазис среди общей нищеты. Министр иностранных дел Рулоф Бота, голубь по юаровским понятиям (хотя «Пик», как его чаще именовали, шло от прозвища «пингвин»), и министр обороны М. Малан — ястреб, пришли вдвоем, видимо, для того чтобы соблюсти политический баланс. Нас тоже было двое, я и С. Крылов, оба из одной «стаи». Юаровцы несколько опоздали, и когда Бота извинялся, ссылаясь на то, что говорил по телефону со своим однофамильцем, президентом ЮАР, я ответил: «Мы с вами не разговаривали тридцать два года, несколько минут значения не имеют».
Беседа проходила в апартаментах делегации ЮАР, явно более роскошных, чем номера, в которых размещались мы. За широкими окнами, у которых мы расположились в креслах, неслась могучая и бурная река. На другом ее берегу вырисовывались небоскребы Киншасы. Говорю об этом потому, что Пик Бота, любивший выражаться поэтически, не раз сравнивал события на Юге Африки с этим стремительным потоком.
Было важно не только выслушать собеседников, но возможно более убедительно донести до них мысль, что в Советском Союзе всерьез взялись за переосмысление своих внутренних дел, за переделку внешней политики. Я говорил об общей необходимости избавляться от узкоидеологических подходов, искать баланс национальных интересов, рассуждал о примате общечеловеческих ценностей. В эту картину вплетал то, как действует Советский Союз в конфликтной ситуации на Юге Африки. Хотя мы не участники в переговорах, не являемся посредниками в них, стремимся всячески содействовать их успеху. Я обрисовал, как мы конкретно добиваемся этого: СССР работает в единой связке с Анголой и Кубой, будучи друзьями своих друзей и твердо зная, что Луанда и Гавана хотят соглашения. Разумеется, они будут выполнять обязательства, которые возьмут на себя. Наш представитель хотя и называется неофициальным, варится в общем котле. О серьезности наших намерений говорит и то, что Советский Союз готов всем своим авторитетом гарантировать будущие договоренности.
Пик Бота особо подчеркнул, что в совместной комиссии для решения спорных вопросов, которые могут возникнуть в ходе выполнения соглашений, ЮАР хотела бы видеть не только США, но и СССР. В ответ я определенно дал понять, что Советский Союз готов принять участие в такой комиссии. (Мы заблаговременно заручились согласием ЦК на это, предусмотрев даже разрешение советскому представителю выезжать в случае необходимости в ЮАР и Намибию. Это пригодилось в дальнейшем, и весьма быстро.)
Честно скажу, продолжал я, у нас были сомнения в серьезности намерений ЮАР. Сейчас, как мне кажется, вы приняли политическое решение в пользу договоренностей. С учетом готовности к компромиссу наших друзей это означает, что процесс принимает необратимый характер. Теперь важно не потерять темп.
Бота, со своей стороны, старался создать впечатление, что за ЮАР дело не встанет.
Когда разговор зашел о будущем Намибии, я призывал Бота не мешать СВАПО прийти к власти мирным путем. Если ЮАР будет действовать по-другому, постарается поставить у власти «карманное» правительство, то не избежать кровопролития, длительной партизанской войны. Я охарактеризовал С. Нуйому как разумного и умеренного лидера, готового найти общий язык с юаровскими руководителями: «Сваповскис деятели говорят нам, что они не имеют в виду строить в независимой Намибии социализм, и мы принимаем это. Советский Союз при Горбачеве не навязывает своих идеологических воззрений».
Юаровцев тогда беспокоило, будут ли обеспечены в независимой Намибии права белого меньшинства. Ссылаясь на позицию руководства СВАПО, я заверил в этом Боту и Малана. Так оно и произошло, белые практически не пострадали.
Как раз незадолго до этого советское руководство ввело в оборот принципиально важный тезис о том, что СССР выступает против разрыва традиционных исторических связей между метрополиями и бывшими колониями. Необходимо лишь, чтобы эти отношения приобретали справедливый и равноправный характер. Я в полной мере использовал этот тезис с южноафриканцами.
В ответ оба министра определенно заявили, что вооруженным путем ЮАР не будет навязывать свою волю Намибии, не станет препятствовать СВАПО. Они — за безболезненный переходный период в своей бывшей колонии. Не высказывали они возражений и против сотрудничества с освободительным движением, если оно победит на выборах: «От нас они все равно никуда не денутся». Одновременно Бота сетовал, что «неблагодарная» Намибия будет обходиться ЮАР дороже, когда получит независимость, чем сейчас, когда в ней находятся юаровскис войска.
На меня работал и начавшийся вывод советских войск из Афганистана. Я всячески обыгрывал это обстоятельство, убеждал Боту и Малана в бессилии военной мощи. Четыреста вооруженных конфликтов произошло в мире после окончания второй мировой войны — чего они достигли? Это тоже было своеобразное подталкивание к политическим методам решения.
Мой призыв не вмешиваться во внутренние дела Анголы, прекратить поставки оружия УНИТА особенного отзвука не получил. Я уверял, что правительство Анголы все больше переключается на политическое решение внутренних проблем. Не исключено, однако, что юаровцы имели другую информацию и, соответственно, иное мнение.
Бота согласился с тем, что начавшийся процесс необратим. Тут он указал на полноводный поток за окном, воскликнув: «Слишком много воды накопилось в реке, чтобы се можно было сдержать».
Разумеется, не во всем мы сходились. Бота упрекал меня в том, что Советский Союз помогает Африканскому национальному конгрессу. «Он проводит террористические акты, убивает невинных людей советским оружием, где же ваше новое политическое мышление? Многие, если не все белые в моей стране считают, что СССР хочет нас уничтожить».
