MÉCONNAISSABLE par Valérie Jessica Laporte

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом авторского воображения, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, деловыми учреждениями, событиями или местами случайно.

© Ксения Приходько, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Soda Press

Copyright © 2020, Libre Expression, Montréal, Canada

Иллюстрация на обложке © Сачко В. В.

Все началось с того, что мама остригла пса. Она сказала, что его теперь не узнать и что он опять словно юный щенок. Я не удержалась, пружинка в моей голове щелкнула: плеоназм!

Дав определение обороту речи, я почувствовала такое сильное волнение, словно прошла в видеоигре квест-головоломку. Отпечатавшись у меня в мозгу, слово тут же прыгнуло на язык и без моего согласия вышло наружу.

Услышав, как «плеоназм» вылетел у меня изо рта, я поняла, что надо было ему помешать. Мама погасила улыбку, заменив ее чем-то другим, приставила к бровям на лбу две хмурых складки и больше не выражала любовь к собаке через движения. Она перевела взгляд с собаки на пол, как следует сжала губы и набрала в легкие больше воздуха, чем обычно. Я знаю, что люди задерживают дыхание, когда готовятся на что-то решиться, но ситуация подсказывала, что дело не в этом, а значит, риск непредвиденных неприятностей перестал быть нулевым и стал весьма вероятным. Непредвиденные события сеют хаос во вселенной. Они мне не нравятся.

Мама сказала, что если я не перестану тыкать людям в их ошибки, то никому не буду нравиться. Думаю, она снова сказала что-то не то, потому что я и так никому не нравлюсь.

До того как пойти в школу, я не знала, что лучше нравиться людям и что это – одно из правил. Я всегда очень внимательно слушаю инструкции и указания, чтобы все делать правильно. Правила – это общественный договор, позволяющий сохранять внешнюю устойчивость, когда сталкиваешься с чередой непредвиденных событий, разрушающих порядок. Правила позволяют мне знать о многих событиях заранее и готовиться к ним. Правила избавляют меня от необходимости постоянно оценивать, какой путь наиболее подходящий. Правила успокаивают меня и почти убеждают в том, что ситуации безопасны, потому что группа людей нашла время подумать об этом и разработать ряд инструкций, чтобы сделать их безопасными. Я люблю правила.

Я внимательно слушала правила, и мне никогда не говорили, что нравиться – одно из них. Если бы кто-то сказал мне, что меня должны любить, я бы спросила, как этого достичь, и постаралась бы сразу все делать как надо. Но этого не случилось, и я слишком долго шла по ложному пути, чтобы надеяться исправить ситуацию. В общем, в школе все меня ненавидят. Я одна из немногих, кто не выучил все уловки, помогающие этого избежать. Дома, на самом деле, не лучше.

Мамины слова прорастали на стенках моей головы, потому что я не знала, что с ними делать, и потому что они наслаивались на слова школьных кураторов, от чего вся конструкция становилась неустойчивой. Мне нужно было выбираться отсюда, прежде чем слова прорежутся еще глубже – или рухнут.

Я повернула ноги к двери, стараясь симметрично коснуться плитки. Получалось, что я трачу немного времени сейчас, чтобы меньше страдать потом. Я бы назвала это инвестицией. Я натянула рукав свитера поверх руки, чтобы повернуть ручку двери, не касаясь ее – иначе текстура удалила бы воздушную прослойку между моей кожей и предметом и не осталось бы запаса прочности, чтобы избежать слияния с текстурой: от сочетания волнение-влага-руки-металл всегда сочится липкий пот. Затем я через ткань надавила пальцами на вторую ладонь, чтобы уравнять воздействие.

Я хотела бежать в укрытие, но от этого пол под ногами покрылся бы ухабами, так что пришлось сначала сохранять устойчивость на всех уровнях – чтобы не терять контроль. Поэтому я сосредоточилась на том, как с каждым шагом прижимаю пятку, центр стопы и пальцы ноги к полу, чтобы не допустить рассинхрона между частями тела с одной и с другой стороны. Уравнять тело – значит задержать его распад.

Посередине моей головы есть место, где я ощущаю что-то тяжелое и металлическое – словно там большой шар, который нельзя уронить. Он должен все время оставаться наверху. Внешние удары расшатывают его основание, и он без конца угрожает упасть и утащить меня за собой. Чтобы успокоить его, я калибрую свою левую и правую части, применяя симметрию, чтобы подгонять самое себя с каждой стороны. Поэтому лучше двигаться медленнее, чем застрять в коридоре, в плену у тела, которое на ногах не держится.

Я неправильно рассчитала оптимальное усилие, которое позволило бы мне спокойно зайти в комнату. Я не поняла, на какую сторону пришлось больше давления, но шар разбился. Вместе с ним разбилась и я. Моя кожаная оболочка рассыпалась по земле, и я больше не могла положить шар обратно в середину головы. Равновесие было нарушено, я была парализована, разделилась на тысячи мелких частей, фрагментов тела и фрагментов разума, беспорядочных, непослушных, неспособных собраться в одно целое, чтобы донести меня до моей комнаты. Мои уши уловили звуки недовольства, но не могли расположить их в ряд так, чтобы ниточка связалась в единую последовательность. Я чувствовала в маминых словах злость, но и сама тоже злилась; рассыпáться – это так больно. Из-за множества отверстий дыхание хриплое и горячее. Кислород неправильно заполняет два маленьких розовых шарика. Он расходуется беспорядочно, и бóльшая часть теряется через дыры паники в моей разрушенной оболочке.

Я могу попытаться сдержать бурю, схватившись руками за ноги, но волна такая сильная, а я перед ней – ничто. Мне только и остается, что ждать ее конца. Это как с песчаной бурей: она хоть и швыряет песок нам в глаза, все равно исчерпает сама себя.

Я перестала бороться с телом, которое настиг приступ в неуютном коридоре из-за того, что шар раскололся.

К моменту, когда мне удалось собрать себя по частям, успело стемнеть. Пес тесно прижался ко мне. Я осторожно отодвинула его, стараясь не расстроить. Мне повезло, что он многого не понимает. Это значит, он любит меня, что бы я ни говорила.

Измученная, я втиснулась между кроватью и стеной: в этой зоне сжатия я ощущаю себя стабильно, ровно и прочно, она окружает меня и успокаивает. Она помогает справиться с бурей, отбирая у волн место, чтобы не дать им стать сильнее. Мне придется остаться здесь на время, если я не хочу, чтобы кризис разыгрался снова.

То, что подобные места могут служить мне убежищем, я обнаружила совершенно случайно. В сентябре стояла жара, как летом, и шел первый учебный месяц. Мои бедра прилипали к деревянному стулу, а я пыталась отвлечься, убирая ногу с сиденья как можно медленнее, но так, чтобы было слышно, как она отклеивается. Для этого мне нужно было считать до ста, по четыре счета за подход, и перед каждым подходом задерживать дыхание. Если я слишком торопилась или пугалась, нужно было начинать сначала, как и если я отвлекалась на назойливую мысль. Я должна была избавиться от любых посторонних сигналов – слуховых, обонятельных, зрительных, – чтобы все мое внимание поглотила красная, раздраженная кожа бедра, которой я вскоре разрешу отлепиться от мебели согласно правилам, что сама и установила. Облегчение на несколько секунд служило мне наградой, – а потом все приходилось повторять заново.