В этом жестоком мире, где чувства считались слабостью, я только что собственноручно уничтожила единственную искру тепла.

— Ты все сделала правильно, девочка, — Туров неслышно подошел сзади и положил руку мне на плечо. — Лишние привязанности делают нас уязвимыми.

— От этого не легче, дядя, — ответила, глядя вслед исчезнувшему экипажу. — Кажется, я предала человека, которому была не безразлична.

— Иди спать, Александра. Завтра нам предстоит много работы, — старик тяжело вздохнул и кивнул в сторону дома.

Ночь прошла в лихорадочном забытьи, где мне грезились огненные сполохи из прошлой жизни и холодные глаза Оболенского, превращающиеся в змеиные зрачки. Едва первые лучи солнца проникли в комнату через задвинутые шторы, я уже была на ногах.

Освежившись, надела рабочее платье и спустилась вниз, чувствуя, как каждый шаг отдается ноющей болью в висках. Туров тоже не спал, ожидая моего появления. Прежде чем сесть за работу, мы позавтракали яичницей, приготовленной на скорую руку, и запили ее чаем с вчерашними пирогами.

Для работы расположились в гостиной за массивным дубовым столом, обложившись листами бумаги, чернильницей и увеличительными стеклами. Свернутый в тугую трубку свиток притягивал взгляд и отталкивал одновременно. Он вибрировал от заложенной в него энергии, стремясь подчинить каждого, кто осмелится заглянуть в его суть.

— Начнем, — коротко бросил Савелий Кузьмич, зажигая несколько магических ламп и расправляя старинный пергамент.

Ровный белый свет высветил каждую трещинку на древней коже, каждый мазок чернил, нанесенных сотни лет назад рукой безумца или гения.

Мне пришлось снять кольцо, чтобы понять истинный смысл забытого языка. Сначала я просто переписала текст, не вчитываясь в его содержание. Но для того, чтобы обмануть Оболенского, следовало полностью погрузиться в прошлое.

Стоило коснуться шершавой поверхности свитка, как на меня обрушился поток чужих искаженных злобой эмоций. Холод древности мгновенно проник под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Он пахнет смертью, — прошептала, не в силах отнять руки.

— Смерть — это лишь инструмент его создателя, — Туров склонился над пергаментом, касаясь лбом моего лба. — Смотри на структуру, Саша. Не давай эмоциям захлестнуть разум. Ты реставратор, помнишь? Найди логику в этом безумии.

Я закрыла глаза, глубже погружаясь в далекое прошлое. Сначала услышала бормотание на древнем языке. Затем увидела образ человека в темном балахоне. Его руки, покрытые язвами, твердо держали тонкую кисть и наносили на пергамент магические знаки черной густой краской. Маг в каждый штрих вкладывал свою ненависть и желание подчинить мир хаосу.

— Дядя, я вижу создателя. Он болен своей гибельной силой.

— Больны все, кто ищет власти над тем, что им не принадлежит, — старик подал мне лист чистой бумаги и перо. — Читай структуру заклинания и записывай все подробности. Только так мы построим лабиринт, из которого Оболенскому никогда не выбраться. Что еще ты видишь?

— Призыв к подчинению воли через боль, — ответила дрожащим голосом, не в силах отвести взгляда от магического плетения. — Полагаю, канцлер жаждет абсолютного контроля над магическими потоками города, — прошептала, возвращая кольцо на палец, чтобы передохнуть.

Профессия реставратора приучила меня к педантичности и умению видеть структуру. Первым делом я проанализировала состав чернил — в них присутствовала кровь магического существа и измельченный обсидиан. Особая смесь служила проводником силы.

Сами знаки представляли собой сложнейшую систему триггеров. Если прочитать их в правильном порядке, ментальный щит человека рассыплется, превращая сознание в чистый лист, подверженный внушению.

— Здесь, в четвертом абзаце, руна «Поглощение» связана с руной «Власти», — я указала на сложный символ. — Если перевести свиток дословно, канцлер получит идеальный инструмент контроля.

— Измени вектор, — Туров указал на центральную связку. — Видишь этот завиток у основания? Если его чуть-чуть удлинить при описании метода активации, энергия будет уходить не на подчинение объекта, а на питание самой структуры. Она замкнется сама на себе. Внешне ритуал будет выглядеть успешно, но результат окажется пустышкой.

— Это как заменить связующее вещество в краске на нестабильный полимер, — кивнула, понимая замысел. — Картина будет выглядеть великолепно ровно до тех пор, пока не высохнет.

— Именно, — старик довольно хмыкнул. — Только здесь «высыхание» произойдет в самый важный для него момент.

— А если он почувствует подвох? Канцлер не дурак, дядя, — я замерла с пером в руках, глядя на ровные строчки.

— Для этого мы оставим «хвосты», — Туров постучал пальцем по столу. — Усыпим бдительность и добавим несколько неточностей в менее важных местах, которые он легко найдет. Пусть думает, что ты допускаешь ошибки из-за неопытности или усталости. Оболенский привык, что люди перед ним трепещут и не смеют лгать, а мы используем его гордыню против него самого.

Из нас с дядей получилась отличная команда: я считывала истинный смысл рун, продираясь сквозь наслоения темной магии, а Туров подсказывал, как подменить понятия.

Работа требовала предельного напряжения и концентрации. Удавка на шее иногда сжималась, предупреждая об опасности, но я научилась подавлять этот зуд, концентрируясь на хрупких нитях перевода.

К обеду магический резерв болтался на нуле, а в глазах двоилось от усталости, но в душе я радовалась тому, что удалось выполнить задание и выполнить его так, чтобы Оболенский не смог придраться.

Туров внимательно перепроверил каждое слово, написанное моим аккуратным почерком, прежде чем удовлетворенно кивнул и передал бумагу мне.

— Молодец, Саша, отлично поработала. Осталось передать текст заказчику и не выдать себя ненароком. Поменьше говори, канцлер чувствует ложь. Будет идеально, если ты сама поверишь, что этот перевод — единственный верный.

— Я знаю, дядя. Страх поможет мне быть убедительной.

— Страх — плохой советчик, — Туров покачал головой. — но хороший учитель. Ступай.

Я накинула плащ, спрятав свиток во внутренний карман, и вышла на улицу с таким чувством, будто отправлялась на казнь. Прохладный ветер так и норовил забраться под одежду и выдуть остатки тепла. Но я поймала извозчика и спряталась от резких порывов за тонкими стенками экипажа.

Конторка встретила меня той же тишиной и запахом пыли. Оболенский будто не уходил отсюда, сидел за тем же столом и в том же сюртуке. Стоило мне войти, как канцер поднял голову, приковывая тяжелым взглядом к месту. Его пальцы мерно постукивали по столешнице, создавая гипнотический ритм.

— Принесла? — коротко бросил он, протягивая руку за свитком.

Я молча подошла и положила перевод перед ним.

— Ты удивительно пунктуальна, Александра, — он развернул свиток, быстро пробегая глазами по строчкам. — Похвальное качество.

Я молчала, ожидая вердикта, а канцлер будто нарочно медлил, вчитываясь в каждую строчку. В кабинете воцарилась такая тишина, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Наконец, Оболенский отложил бумагу и посмотрел на меня взглядом, полным хищного удовлетворения.

— Безупречная работа, Александра. Твоя эхомагия творит чудеса. Ты не просто перевела текст, ты уловила саму суть заклинания.

— Я сделала то, о чем вы просили, Ваша Светлость, — ответила дрогнувшим голосом.

— И заслужили награду, — канцлер пододвинул ко мне еще один кошель, на вид тяжелее первого. — Но у меня маленькая просьба. Просто чтобы убедиться в твоей исключительной честности.

Он вытащил из ящика стола кинжал и положил передо мной. В глаза сразу бросилась рукоять из потемневшей кости и лезвие, покрытое странными зазубринами. От предмета исходила такая волна злобы, что меня замутило.

— Считай память кинжала, — приказал Оболенский. — Сейчас же!

— Простите, Ваша Светлость, но я истощена, — покачала головой, отступая на шаг. — Перевод свитка забрал все мои силы. Мне нужно время на восстановление, иначе я рискую повредить рассудок.