— Ох, — грустно сказала она, — что случилось с твоим глазом?

Йегуда-Лейб тронул пальцем повязку.

— Я его обменял.

— На что? — нахмурилась девочка без имени и без лица.

Йегуда-Лейб оглянулся через плечо на битву, кипящую вокруг них.

— Некогда объяснять. Времени совсем мало.

— Так давай не будем его терять.

И она повернулась к стене с выгравированными именами.

— Мы знакомы? — в замешательстве спросил Йегуда-Лейб.

Девочка-без-имени даже не обернулась.

— Ну да, надеюсь, что знакомы, — вздохнула она.

Йегуда-Лейб удивленно покачал головой. Он чувствовал ее присутствие рядом, даже когда не глядел на нее; ее движения, манера говорить — все казалось знакомым. Делалось тепло — словно он оказался дома.

— Ты?

Но Девочка-без-имени была поглощена другим.

— Имена, — сказала она. — Нужно в них разобраться, чтобы попасть внутрь.

Йегуда-Лейб кивнул.

— Угу. Но я так и не научился читать.

— Я прочту.

Йегуда-Лейб ткнул пальцем в одно из надгробий:

— Что тут написано?

Девочка-без-имени прищурилась, стараясь разобрать выцветшие буквы.

— Хаим, сын Гершеля и Гинды.

— А тут?

— Фрума, дочь Ципоры и Менахема.

И тут ночь расколол скорбный вопль.

Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени быстро обернулись.

Кто-то пал на поле брани. Кто-то важный.

Лилит.

Вот ее тело, пронзенное копьем, поникшее, безжизненное.

Она мертва.

— Нет, — выдохнула Девочка-без-имени.

И тут произошло нечто странное. В мгновение ока одна из серых боевых кошек превратилась в высокую стройную женщину, и по мере того, как она шла сквозь строй лилин, серый цвет становился белоснежным.

Все, как одна, лилины воинственно зарычали и снова бросились на солдат. Лилит, чей новый образ подходил ей, как хорошо пригнанный наряд, рванулась вперед, желая отомстить за собственную смерть, но сначала наклонилась к одной из кошек и тонким пальцем указала на девочку у подножия Башни.

Девочка-без-имени застыла на месте. Йегуда-Лейб хотел ее окликнуть, напомнить о надписях на Башне, но не сумел сообразить, каким именем назвать. Тогда он прикоснулся к ее плечу. От неожиданного тепла его руки она вздрогнула.

— Пора, — сказал он. — Наше время на исходе.

Быстрым шагом они двинулись вдоль стены. Йегуда-Лейб выбирал камень, а Девочка-без-имени читала имя за именем. За поворотом, на новой грани, стали появляться знакомые имена.

— Иехиэль-Цви.

Он уже слышал это имя раньше.

— Натан-Давид.

И это тоже.

И наконец:

— Авимелех.

Это имя он точно знал.

Йегуда-Лейб уверенно указал на очередой камень.

— Вот этот.

Девочка-без-имени наклонилась и прочла:

— Йегуда-Лейб, сын Авимелеха и Шуламис.

Он кивнул.

Нашли!

Его могильный камень.

Йегуда-Лейб обвел пальцами странные очертания букв, и камень легко и плавно повернулся, словно открылась дверь.

Увиденное потрясло их.

Снаружи Башни стояла морозная ясная ночь, лениво падали снежные хлопья. А внутри над густой зеленой травой сияло летнее солнце, и через открытый проем его лучи золотили глубокий снег снаружи. Йегуда-Лейб почувствовал, как тепло распространяется вокруг, и тут же сбросил котомку и снял тяжелое пальто.

Шарф, однако, он развязывать не стал.

Девочка-без-имени стояла неподвижно.

— Ты идешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Это не моя дверь, — нахмурилась она.

— А где твоя? — Йегуда-Лейб нагнулся и открыл котомку, чтобы засунуть туда пальто.

Она не успела ответить — вблизи раздались дикие крики и рык, замелькали лапы и копыта.

Две гибкие кошки вырвались вперед, они были уже почти у Башни, а за ними по пятам мчались всадники. Йегуда-Лейб одной рукой подхватил пальто, другой — котомку и юркнул в проем — открытую могильную плиту.

— Быстрее! — крикнул он. — Ищи свое имя.

Девочка-без-имени запаниковала: гигантские кошки были уже совсем рядом.

— Не могу! У меня нет имени!

— Как это?

Объяснять было некогда. Могильная плита уже поворачивалась, чтобы закрыться. Йегуда-Лейб в последний момент успел затолкать котомку в узкую щель, не давая двери захлопнуться.

Получилось! Дверь осталась приоткрытой — еле-еле, на ноготок.

Оказалось, что дверь держит не сама котомка. Когда Девочка-без-имени ухитрилась приоткрыть дверь и протиснуться внутрь, она увидала, что половина котомки осталась снаружи, а вторая — как ножом отрезанная — упала внутрь. То же самое случилось со всем содержимым: внутри оказались половина старой побитой кружки, половина сморщенной картофелины, половина запасной шапки.

И только одно не было разрезано дверью пополам — хала, завалявшаяся на самом дне котомки. Хала, которую Девочка-без-имени дала Йегуде-Лейбу.

Вернее, хала тоже была разрезана надвое. Однако тонкая верхняя корочка с белыми блестящими крупинками осталась цела, именно она застряла в двери и позволила Девочке-без-имени пробраться внутрь.

Соль на хлебе.

Вот так холодное железо, которое не было настоящим железом, кроваво-красная нить и соль помогли Йегуде-Лейбу и Девочке-без-имени попасть в дом Смерти.

Жабинский Ребе неподвижно лежал на постели, он не спал и не бодрствовал, а вокруг него парили, словно стая скворцов, молитвы хасидов.

В первую ночь хасиды молились два часа подряд, повторяя псалом за псалмом. Все они были страшно расстроены, обеспокоены, удручены.

Но молиться горячо, всем сердцем — тяжкий труд, а смертные легко поддаются усталости. Постепенно хасидов становилось все меньше, один за другим они расходились по домам — спать.

Но ушли не все.

Один, в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, остался. Он не молился уже много тысяч лет, но стоило губам произнести первые слова молитвы, как глаза его закрылись, и он уже не мог остановиться.

Когда стало светать, хасиды вернулись и обнаружили, что неизвестный в черном еще тут и молится об исцелении Ребе с неослабевающим жаром.

Он молился весь день, окруженный толпой хасидов, которые приходили и уходили. Он не останавливался ни на минуту — не присел, не поел, не отдохнул.

Вскоре поползли слухи: может, это еще один праведный Ребе из далекого города? Может, сам пророк Элиягу пришел молить о выздоровлении их Ребе?

Снова пришел вечер. Все больше и больше хасидов собиралось на молитву рядом с незнакомцем, их молитвы обвивались вокруг его псалмов словно плющ вокруг шпалеры, и так горячо они молились, что не сразу даже заметили, что Ребе шевельнулся на постели.

По толпе прокатился радостный шепоток, оторвав хасидов от молитвы.

Только темный незнакомец продолжал выпевать псалмы — пока не поднял голову и не увидел, что Ребе открыл глаза и смотрит прямо на него.

Ребе медленно поднял руку и направил на него корявый палец.

— Тебе не здесь нужно быть.

Все повернулись к незнакомцу; у того из глаз брызнули слезы.

— Нет, — сказал Ребе. — Ты забыл свой долг. Они уже пробрались внутрь. Тебе пора идти.

Незнакомец хотел было возразить, но раньше, чем ему удалось что-то сказать, Ребе сел в постели и со всей силы прокричал:

— Уходи!

И тут же рухнул на подушки.

Хасиды в ужасе кинулись к постели Ребе.

В суматохе никто не заметил, что темный незнакомец, не сделав ни шагу, исчез.

Ребе был мертв.

Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.

Ты останавливаешься, чтобы блаженно погреться в солнечных лучах, вдыхаешь нежный запах травы, и тебе отчаянно хочется пройтись по ней босиком. Ты наклоняешься расшнуровать ботинки, как это делали все, кто пришел сюда до тебя, и будут делать все, кто придет после. Трава под ногами теплая, земля мягкая, податливая. Тихо, слышен лишь легкий шелест ветерка.

Ты сейчас один, хотя одновременно с тобой сюда вошли сотни, тысячи людей. Даже Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени, вошедшие в одну и ту же дверь в одно и то же время, оказались тут порознь.