— Двоих — внутрь, двоих — на охрану, — скомандовал он.

Йегуду-Лейба грубо втолкнули в темно-красную каморку, и, оглянувшись, он понял, что схватили не только его: дюжий солдат в коридоре нес, перебросив через плечо, еще одного связанного пленника.

Ошибки быть не могло. Маммон.

Положение даже хуже, чем он думал. Вряд ли теперь можно рассчитывать на содействие Маммона, раз тот очутился в соседней камере, связанный и с кляпом во рту.

— Смирно! — рявкнул золотозубый. — Генерал идет.

У Йегуды-Лейба заколотилось сердце.

Генерал идет.

Хорошо, что Девочка-без-имени уже привыкла убегать, бросая все, иначе ее схватили бы сразу.

Но Дальний Край устроен странно: то, где ты окажешься, больше зависит не от того, куда ты идешь, а от того, как идешь. И Лилит сплоховала: когда она ринулась в погоню, Девочка-без-имени уже была на полпути к дому.

Снег лежал повсюду. Шорох мягких лап слышался все ближе, и Девочка-без-имени бежала, бежала, бежала, потом петляла меж могильными плитами и надгробиями, а их ряды становились все теснее, а на дорожках то ровный слой снега, то свежевскопанная земля, и, не успев опомниться, она проскочила железные ворота, и вот уже кладбище позади, она в местечке, на грязной улице, и ноги сами понесли ее — как всю жизнь, каждый день несли — вперед, от леса и могил, к освещенным окнам, ко знакомому входу, и только взявшись за дверную ручку, она поняла, где очутилась, рванула дверь и увидела: в отцовской пекарне собрались все мужчины Тупика.

Раскачиваются, бормочут. Молятся.

Один за другим они поднимали на нее глаза. Она ждала, что кто-то окликнет ее по имени, поздоровается, обратится к ней, но взгляды скользили мимо.

Девочка, просто девочка.

Девочка-без-имени остановилась в дверях, и раввин жестом позвал ее войти, пока она не напустила холода.

Оглянувшись, она заметила за кладбищенскими воротами на холме притаившуюся гибкую фигуру, поспешно вошла и захлопнула дверь.

Кто-то читал кадиш.

— Ийсгадал вэйискадаш шмэй рабо! — Да возвеличится и освятится Его великое имя!

И все мужчины Тупика откликнулись:

— Аминь.

Что они тут делают? Почему молятся в пекарне, а не в синагоге, как положено?

Девочка-без-имени пробиралась сквозь толпу в глубину пекарни, а голос, читающий кадиш, высоко возносился над покачивающимися головами мужчин.

Чей это голос?

— Иеэй гимэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо! — Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков!

Только пройдя через комнату, она поняла. Ну конечно, это отец оплакивает бабушку.

Он стоял в углу возле остывшей печи, опустив голову и сложив руки.

Он казался таким старым.

Не прерывая молитвы, он поднял глаза и посмотрел на нее.

У Девочки-без-имени упало сердце. Было мгновение — всего лишь мгновение, — когда отец ее почти узнал. В его глазах мелькнула тень улыбки — и тут же исчезла. И он отвел глаза, словно она была никто и звать никак.

Девочка-без-имени чуть не расплакалась.

В кого она превратилась? И осталась ли папиной дочкой?

Она повернулась и стала подниматься по лестнице, и вослед ей прозвучало последнее «аминь» кадиша.

Ее аккуратно застеленная кровать была придвинута к стене. Впрочем, уже не ее.

В родительской спальне на краешке кровати сидела мама и отрешенно смотрела на пламя свечи. Она тоже казалась постаревшей, седины в волосах прибавилось.

Рядом сидела мать Перл Крайндл и утешающе поглаживала ее по спине.

— Вот увидишь, вернется твоя дочка.

— Нет, — голос у Блюминой мамы был тусклым и безжизненным. — Нет. Я ее потеряла, я чувствую.

Слезы жгли Девочке-без-имени глаза. Ей хотелось вбежать в комнату и броситься в мамины объятья. Но она вспомнила отстраненный взгляд отца.

Ничего хорошего из этого не выйдет. Может, мама и права.

Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Девочка-без-имени поднялась по лестнице в пустую бабушкину комнату.

Кто-то здесь прибрался. Выпавшие из дымохода кирпичи аккуратно сложили в угол, осыпавшуюся грязь и известку вымели, все бабушкины пожитки вынесли. Осталась только голая мебель, да и та, казалось, до поры до времени.

Девочка-без-имени тяжело вздохнула: сквозь падающий снег можно было разглядеть, как внизу белая тигрица нетерпеливо расхаживает взад-вперед по кладбищу.

Внезапно рядом что-то зашевелилось.

Она отскочила в угол и выставила вперед руки, готовая к нападению. И тут со стропил на голую кровать спрыгнула маленькая серая кошка.

Бабушкина кошка.

Кошка пристально глядела на нее.

Девочка-без-имени перевела дух.

Знакомая кошка, ничуть не опасная.

Точно не опасная?

Она осторожно отступила; кошка по-прежнему не сводила с нее глаз.

И когда девочка уже повернулась к лестнице, за спиной у нее раздался голос:

— Погоди.

На бабушкиной кровати сидела седая старушка.

Девочка-без-имени никогда ее раньше не видела, она была в этом уверена, — и все же, казалось, узнавала это морщинистое лицо, глубокие складки у рта.

Кто это?

— Погоди, — повторила старушка. — Я тебя узнала.

— Кто… кто ты? — спросила Девочка-без-имени.

Старушка нахмурилась.

— Ты же тут живешь, верно? Ты выросла в этом доме?

Девочка-без-имени кивнула.

— А ты кто?

— Я была твоей прабабушкой, — ответила седая старушка.

Все сразу обрело смысл.

— Ты бабушкина мама? — уточнила Девочка-без-имени.

Теперь она ясно видела: у старушки такие же губы, как у бабушки, такие же, как будут когда-нибудь и у нее.

— Как ты меня узнала? — спросила Девочка-без-имени.

— Невозможно забыть запах своей дочки. Да и ее дочки, и дочки ее дочки.

Старушка погрустнела, даже слезу уронила.

— Мне так жалко, что твоя дочь умерла… — пробормотала Девочка-без-имени.

— Ох, мне тоже, — отозвалась прабабушка. — И вроде бы должно быть уже не так тяжело, когда ты сама умерла, — но нет.

Они помолчали. Девочка-без-имени первой нарушила неуютную тишину.

— Я рада, что мы познакомились. Мы ведь все эти годы жили в одном доме…

Старушка возразила:

— Не жили. То есть я не жила.

Девочка-без-имени смотрела непонимающе.

— Я просто болталась здесь.

— А какая разница?

— Огромная, — ответила прабабушка. — Живые влияют на все — они изменяют мир вокруг себя, да и сами могут измениться, если очень постараются. А после смерти, даже если удалось задержаться, быстро обнаруживаешь, что ни на что уже не можешь повлиять.

— Но ты же пока тут.

— Да, — вздохнула старуха. — Но я не должна тут быть… Я умерла незадолго до того, как дочка перебралась сюда. У нее был маленький ребенок, но не было ни денег, ни мужа, и некому было о ней позаботиться. Я последовала за ней; я скрывалась в тени и тревожилась. Теперь ее не стало, и мне не о ком больше тревожиться. И это почему-то тяжелее всего.

— А ты не одна из ее кошек?

Девочка-без-имени кивком показала на белую тигрицу за окном.

— Лилит? — старушка рассмеялась. — Уже нет. Знаешь, она умеет очаровать ту, что впервые попадает в Дальний Край. Все эти разговоры о возможностях, которых ты при жизни была лишена, о праве на ярость, о том, что не надо идти дальше, а надо остаться с ней, присоединиться к сестринству… Я тоже купилась поначалу, но это же все вранье. По сути, Лилит не интересует ничего, кроме самой себя. Сестринство для нее ничего не значит. И сестры мало-помалу становятся такими же, как она. Они просто разные версии Лилит.

Пожалуй, Девочка-без-имени предпочла бы, чтобы это не было так похоже на правду.

— Но вообще-то речь о тебе, — сказала прабабушка. — Что с тобой случилось?

Девочка-без-имени вздохнула.

Что с ней случилось? Смерть — медленная, постепенная, в бесконечной погоне, с бесконечным бегством.

С чего начать?

Девочка-без-имени открыла было рот, но у нее задрожал подбородок и глаза наполнились слезами.