— Это еще что! — перебил его Фишл. — Мой двоюродный брат с женой все никак не могли зачать ребенка. Брат пришел к Ребе. Не успел он и слова вымолвить, как Ребе взглянул на него, начертал стих из псалма, сложил листок и велел положить жене под подушку. И что вы думаете? Через девять месяцев она родила тройню. Тройню!

— Да, Ребе может все это и даже больше, — подтвердил Мендл. — Молясь и размышляя, он преодолевает путь от Жабинска до Небесного Храма меньше чем за час. И все же величайший его дар — подтолкнуть человека к самопознанию. Поговори со святым Ребе хоть пять минут, и ты такое узнаешь о себе самом, что это изменит всю твою жизнь. Со мной именно так и случилось.

Снег заваливал холодные камни, а темного незнакомца одолевали тяжелые мысли.

Он вымотан и обессилен. Что может дать ему Ребе?

— Ты должен с ним увидеться, — сказал Фишл.

— Хорошо бы, — вздохнул Мендл. Он единственный из четверки жил близко от Ребе и нередко его видел. — Но Ребе давно уже не встречается с кем-то наедине.

— Неужели хворает, упаси Господь? — спросил Рувен.

— О нет! Но вы же слышали о кончине его жены Фрумы-Ривки три года назад?

— Я хорошо это помню, — отозвался незнакомец.

— Мы думали, Ребе будет горевать год, ну, может, два, а потом вернется к обычной жизни. Но надежды на это все меньше и меньше. Он уже не появляется на людях, разве что на молитве. Мало ест. После утренней молитвы остается сидеть на том же месте и погружается в долгие размышления, пока не наступает время дневной молитвы. Он худеет и бледнеет, худеет и бледнеет.

На одно мгновенье холодный ночной мрак непосильной тяжестью лег на плечи хасидов.

— Но самые стойкие не расстались с надеждой, — продолжал Мендл. — Утром пятая, младшая внучка Ребе выходит замуж. Священная радость от этого события поможет нам вернуть Ребе. И мы обязаны взращивать эту радость, не дать погаснуть этой искре!

— Да! — сказал Фишл.

— Да! — сказал Рувен.

Мендл повернулся к Велвлу.

— Что-то больно заунывная у тебя мелодия, тоску наводит, — сказал он. — Давайте спляшем, спляшем от души!

И, сунув Рувену свою глиняную трубку, он стал напевать и хлопать в ладоши.

Остальные радостно присоединились, закружились; они вскидывали ноги и воздевали руки, пели и пританцовывали, их вдохновляло все, и главным образом водка.

Темный незнакомец стоял как столб чуть поодаль, и на голову ему падал снег. В суматохе бутылка с водкой как-то очутилась у него в руках.

Раскрасневшийся Фишл оглянулся через плечо и заметил это. Он разразился громким хохотом, который отозвался возмущенным шиканьем из пяти окон.

— Лехаим, друг мой, лехаим!

И Фишл жестом показал, как опрокидывает бутылку.

Давненько никто не предлагал Темному Вестнику выпить, и он не сразу сообразил, как это делается.

Глотнул, поперхнулся — и улыбнулся. Напиток вызывал странное чувство — печаль не печаль…

— Лехаим! — произнес Ангел Смерти.

За жизнь!

Блюма резко опустила голову и отступила назад, смешавшись с толпой демонов.

Что-то явно было не так.

Она подняла глаза и увидела: Йегуда-Лейб сосредоточенно вглядывается в толпу.

Он точно что-то заметил. Но, по счастью, кажется, не понял, что именно.

Велиал выступил вперед.

— Владыка Маммон! Какой приятный сюрприз! Мы не ожидали тебя здесь увидеть.

— А, Велиал, — взмахом руки Маммон приказал Йегуде-Лейбу остановиться. — Боюсь, твое присутствие не стало для меня таким уж сюрпризом.

Подразумевалось — приятным сюрпризом.

Велиал оскалился.

— Я щедро трачу свое время, не то что некоторые.

— О да. Почти так же щедро, как чужие деньги, — съехидничал Маммон.

По толпе пробежал возбужденный шепоток. Поговаривали, Велиал прилично Маммону задолжал.

— Послушай, на вечеринках не принято обсуждать такие вопросы. Если бы тебя хоть раз пригласили, ты бы об этом знал.

Маммон демонстративно зевнул.

— Не умничай, Велиал. Впрочем, не спорю: я слишком часто занят серьезными делами, мне не до вечеринок. Даже сегодня я не могу остаться надолго. Боюсь, я тут просто проездом.

Велиал самодовольно ухмыльнулся, показав зубы.

— Просто проездом? И сразу понял, что шансы невелики?

Маммон изобразил недоумение.

— Шансы невелики? В смысле? Я в азартные игры не играю. А уж если ввязываюсь в игру, то играю наверняка.

— Азазель поставил на ворота охрану. Неужели ты надеешься поутру первым добраться до Ребе? — насмешливо фыркнул Велиал. — Даже ты не настолько самонадеян.

Маммон прижал руку к груди и с притворной скромностью склонил голову.

— Конечно же, нет, — и добавил после паузы: — Я обскачу его сегодня вечером.

Торжествующий гогот Велиала резко оборвался.

Толпа демонов заволновалась, и Велиал с трудом перекричал шум:

— И как же ты, интересно, собираешься пробраться в мир живых без приглашения смертного?

Маммон хохотнул, наклонился к Велиалу и со всей возможной снисходительностью сообщил:

— А мне не нужно приглашение.

— Это еще почему? — растерялся Велиал.

— Да потому что у меня есть свой собственный смертный.

Толпа зашумела громче. Живой смертный был огромной ценностью — самой большой ценностью, которую может раздобыть демон, и все вокруг стали строить догадки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, кто же это.

Через мгновенье она услышала, как ее имя передается из уст в уста.

«Блюма…»

Слух распространился быстро: на кладбище появилась живая девочка. Должно быть, именно о ней говорит Маммон.

«Блюма», — звучало повсюду. «Блюма…», «Блюма…»

Ей нельзя здесь оставаться.

Медленно, не поднимая головы, Блюма стала пробираться к выходу из шатра.

В центре гудящей толпы Маммон махнул рукой.

— Вперед, парень!

И Йегуда-Лейб не задумываясь покатил коляску к тяжелым железным воротам.

Казалось, он всю жизнь только и делал, что толкал, толкал, толкал кресло на колесах по плотному грязному снегу, лавируя между надгробиями. Казалось, он никогда и не знал ничего другого.

Но нет. Знал.

Он видел ее в толпе — это он знал твердо.

Она была какая-то не такая, перекошенная, что ли, как ботинок, надетый не на ту ногу. Но это была она.

Только кто?

Подножка из ногтей Йегуды-Лейба лязгнула о железные ворота.

Толчок — и ворота со скрипом распахнулись.

Повисло тяжелое молчание.

Опасная штука — пытаться пройти в мир живых: если что-то пойдет не так, демон может погибнуть, навек исчезнуть.

Внезапно Йегуда-Лейб перестал толкать коляску и оглянулся.

Он словно спал, спал целую вечность, и вдруг что-то его разбудило: свежий и чистый запах — льняная простыня на ветру, легкий дымок очага.

Маммон нервно прокашлялся.

— Ну же, парень, давай, — пробурчал он сквозь стиснутые зубы.

Но Йегуда-Лейб уже вспомнил.

— Вперед! — уже громче повторил Маммон, нахмурившись.

…Как он мог забыть?

— Эй! Давай живее, а не то…

Сборище демонов замерло в молчании, и когда Йегуда-Лейб заговорил, его расслышали все.

— Блюма? — спросил он.

Его зоркие глаза, казалось, видели девочку насквозь, несмотря на ее новое призрачное лицо.

Медленно все головы на кладбище повернулись к Блюме.

— Вперед! Живо! — прорычал Маммон.

Йегуда-Лейб резко вытолкнул маленького демона за ворота, в мир живых.

Толпа волновалась все больше и больше — как-никак это было настоящее чудо.

Когда коляска торжествующего Маммона загрохотала по булыжной мостовой Жабинска, каждый демон понял: это чудо совершилось благодаря человеческому ребенку.

Но тут — прямо тут — имеется еще один.

Блюма.

После она не могла вспомнить, кто первым сорвался с места — она или кто-то из демонов.

Она запомнила лишь бег.

Щелкающие зубы, жадные лапы, острые когти, крик, визг, вопли, проклятья — она должна выбраться, как можно скорее выбраться, должна убежать, и она петляла, перепрыгивала через могильные камни, а демоны тянулись к ней, хватали, вцеплялись в волосы, тянули назад, она уворачивалась, но им не было конца, их руки были всюду, она ускользала, но за поворотом их было еще больше, и еще, и еще, всюду таращились страшные кривые рожи на чудовищных телах, горящие глаза, зубища, огромные пасти, когти, колючие ядовитые хвосты, вот впереди уже видны ворота, если она пробьется, там ее уже не догнать, но она устала, ноги слабеют, нет сил сопротивляться, бесчисленные руки хватают, тянут в разные стороны, она пинает их, брыкается, вырывается, она уверена — ее разорвут на части, горло пересохло и болит, она слышит собственный крик, изо всех сил отталкивается от надгробия, — и вот она по ту сторону тяжелых железных ворот, теплый шелковистый свет шумного шатра исчез, ее принимает лихая снежная жабинская полночь.