Тусклый огонек стремительно уносился в ночь.

Только не это!

И Йегуда-Лейб бросился в погоню.

— Погоди, — позвал Темный Вестник.

Поздно. Густой таинственный лес поглотил мальчика, топот ног затих.

Тихо на дороге.

Темный Вестник тяжело вздохнул. Он устал, он ужасно устал.

Собирался ведь сегодня быть в Жабинске. Один свободный день, один день, чтобы неузнанным побродить среди людей, поучаствовать в праздновании, не слышать, как проклинают само его существование, — разве он слишком многого хочет?

И в довершение всего, он потерял свое орудие.

Доверить свет души Авимелеха простому бесу было опасно, да и неразумно, пожалуй, но огонек должен попасть в Дальний Край, в обитель Смерти, а без ложки трудно ручаться за его сохранность.

Он мог бы и сам отнести огонек, это правда. Но путь так долог, а сил не осталось вовсе. Да и рисковать не хочется — он непременно должен попасть в Жабинск на свадьбу.

Увы, одной задержки не избежать. Кажется, он понял, где мог обронить ложку.

Значит, придется идти обратно. Возвращаться в Тупик.

Блюма раньше не знала, как устаешь от горя. Толпа гостей и соседей потянулась к двери, и все силы хозяев, кажется, утекли туда же.

Недоеденная еда осталась на столах в передней комнате. Свечи догорали и коптили.

Родители, вздыхая, медленно поднялись наверх.

Никто не разговаривал, не выпекал хлеб, в доме вообще ничего не делалось. Казалось, в такой день только и остается, что сидеть и ждать, пока не выветрится запах смерти.

На это требовалось время.

Но дело было не только в усталости — тяжело навалилась тоска. Сил не было ни на что.

Блюма решила скоротать время за чтением и в сумерках свалилась с книгой на незастеленную постель, но сосредоточиться не получалось, так что она просто лежала.

Время от времени кто-нибудь начинал шевелиться. Когда наступило время ужина, мать спустилась и собрала остатки еды. Отец то и дело тихонько всхлипывал.

Блюма задремала. Спать — только это и имеет смысл…

Она открыла глаза. Сколько прошло времени?

Фитилек догорал в луже воска, за окном было темно. В соседней спальне тихонько похрапывали мама и папа.

А наверху, на чердаке — никого.

Ее бабушки больше нет.

Бобеле умерла.

Прежние времена не вернутся.

Блюма спать не собиралась, просто прилегла, в одежде и даже в ботинках, поверх одеяла. Но теперь она была не в состоянии вылезти из постели, не могла себя заставить хотя бы переодеться в ночную рубашку.

Горе и тоска выедали ей мозг, как две голодные птицы. Хорошо бы снова заснуть, но тоска перевешивала усталость.

Время шло. Время тянулось. Медленно тянулось время. Она уже начала задремывать — и тут тишину нарушил знакомый звук. Это открылась входная дверь.

Не успев вспомнить, отчего так тяжело у нее на сердце, Блюма вскочила на ноги.

Бабушка вернулась!

Конечно же, она ошиблась. У самых разных мертвецов есть нечто общее — они никогда не возвращаются.

И все же кто-то вернулся. Кто-то в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Как водится, темное лицо было полускрыто — то ли в складках шали, то ли под полями шляпы, — но Блюма выскочила на лестницу как раз в тот момент, когда на поднимающуюся фигуру упал лунный свет.

Она увидела лицо. Увидела очень ясно.

И похолодела от ужаса.

Второго такого лица в целом свете не сыщешь.

— Ты, — сказала Вестница смерти.

И Блюма побежала.

Хоть Смерть и устала, она еще на многое была способна.

Бочонок с водой: с него все и началось. Долгие годы он спокойно стоял на своем месте в углу и даже ни разу не покачнулся. Пока Блюма не побежала.

Бочонок вдруг наклонился и опрокинулся, вода залила пол, и, если бы девочка не заснула в ботинках, то наверняка бы поскользнулась и сломала себе шею.

Блюма, разбрызгивая воду, ринулась в единственно возможном направлении, а Темная Вестница, шаркая натруженными ногами, тащилась за ней.

Наверх. В бабушкину комнату.

Блюма задыхалась, ботинки грохотали по лестнице, всегда такой прочной, — и вдруг одна ступенька не выдержала, треснула и подломилась, как будто уже сто лет как прогнила. Помедли Блюма хоть мгновение — она упала бы и расшибла голову о стол внизу.

За спиной она слышала, как Темная Вестница оперлась о стену, чтобы перешагнуть сломанную ступеньку.

Блюма влетела в бабушкину комнату и так хлопнула дверью, что кирпичи в дымоходе сдвинулись и черной лавиной посыпались вниз, повредив балки и стропила.

Родители непременно проснутся от такого грохота! Они придут и спасут ее, они прогонят Темную Вестницу.

Увы, сон скорбящих крепок, а Смерть, когда хочет остаться невидимой, умеет ступать легко.

Блюма распахнула окно.

Снаружи все замерло. Холодный ветер свернулся и уснул. До земли было страшно далеко.

Упавшие кирпичи не давали двери открыться. Блюма слышала, как трясется дверь под ударами Темной Вестницы — бум! бум! бум!

Времени не оставалось.

Блюма подтянулась, села на подоконник, свесила ноги вниз, нащупала выступающую балку. Если постараться, можно как-то спуститься.

Но ботинок соскользнул с обледеневшего карниза, девочка потеряла равновесие и полетела вниз.

Смерть ее все-таки догнала.

Блюма тяжело приземлилась на соседский стог сена, разломав деревянные жерди-подпорки. Она задыхалась, сердце у нее колотилось, страшно болела голова. Но сломались только жерди — она сама, похоже, цела и невредима.

Наверху Темная Вестница высунулась из бабушкиного окна и оглядывала землю.

Бежать, немедленно!

Но только Блюма выбралась из козьего стойла, как увидела выходящую из двери Вестницу.

Не успев подумать, Блюма развернулась и побежала в сторону кладбища.

И это была ужасная ошибка.

Если представить себе мир живых как платье, а мир мертвых как костлявое тело, то на локтях окажутся кладбищенские ворота.

Тут мир мертвых прорывается в мир живых. Тут мир живых истончается.

Блюма всю жизнь прожила в двух шагах от кладбища, но сейчас, ночью, она ничего здесь не узнавала. Куда-то делась дорожка, ведущая к центру кладбища.

Теперь она вилась вокруг аккуратного слоя свежевскопанной земли над Блюминой бабушкой. Это место притягивало Блюму, она на бегу обернулась и поглядела на могилу через плечо.

Когда она остановилась, то поняла, что заблудилась.

Страшно заблудиться на кладбище с наступлением темноты.

Но куда делась ее преследовательница?

Медленные шаги Блюмы по хрустящему снегу гремели как гром. Ночь оставалась холодной и безмолвной. Снова пошел снег, лениво, словно не зная, чем еще заняться.

Неужто она обогнала Темную Вестницу?

К несчастью, нет.

Существуют древние законы, ограничивающие поведение Смерти в мире живых. Но на кладбище действуют иные правила.

Вестница появилась откуда не ждали. Поднялась холодной, тяжелой тенью из залитой лунным светом могилы. Из сгустка тьмы протянулись к Блюме длинные щупальца, вот-вот схватят за горло.

Она не была похожа на себя прежнюю, но кто хоть раз видел Темную Вестницу, ошибиться не может.

Блюма побежала со всех ног, петляя между надгробий.

Смерть была всюду, она загораживала темной тучей луну, догоняла, пыталась схватить, визжала, завывала, ревела, и все же Блюма не сдавалась, не останавливалась, и каждый раз, когда Темная Вестница появлялась с другой стороны, Блюма разворачивалась и неслась все дальше и дальше, но, шарахнувшись в сторону, внезапно зацепилась ногой за надгробие, поскользнулась, упала на бок, почувствовала что-то твердое и холодное в кармане юбки — что это тут? — вскочила, на бегу сунула руку в карман — и поняла.

Ложка.

Сзади кто-то прошептал ее имя; Блюма выкрикнула на бегу «Забирай!», отбросила ложку и побежала дальше. Бежала и никак не могла остановиться.