Я раскидываю сеть ещё и ещё, вырывая души, пока здесь не остаётся никого и ничего, кроме членов тактической группы, за которой мы последовали. Только когда мой Дар достигает ближайшего города в тридцати милях отсюда, я понимаю, что божественные Узы снова исчезли, найдя другой Транспортер, чтобы унести их отсюда. Эта бесконечная игра в «кошки‑мышки» заставляет меня стиснуть зубы.

Норт и Нокс позволяют своим Узам снова успокоиться в их разумах, и взгляд, который они бросают на меня — на блеск моих глаз и силу, скользящую по их конечностям, — заставляет моё сердце биться чаще. Норт выглядит обеспокоенным за меня, но в глазах Нокса сияет только гордость — гордость за меня и за то, что я могу сделать. Гордость за тяжёлую работу, которая иногда кажется непосильной, но я всё равно её сделала.

Гордость за то, что он нашёл меня; что я его, а он мой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Норт

Когда наши ноги касаются земли Убежища, я жду, пока Грифон не снимет приступ тошноты у Оли, а затем беру её за руку и на мгновение отвожу в сторону от группы.

Мои глаза обшаривают каждый видимый участок её тела в поисках ран, но её тщательно оберегали, пока мы были там, — ни царапины, ни синяка. Её глаза сияют, когда она так же внимательно осматривает меня, на лице — мягкая улыбка. Я протягиваю руку, чтобы стереть пятно с её щеки. Всего лишь небольшая капля крови, но я не хочу, чтобы она увидела и расстроилась, когда вернётся домой. Больше всего на свете я хочу решить все эти проблемы, чтобы никогда больше не видеть муки на её лице.

— Как ты себя чувствуешь? Скажи мне правду, Привязанная, — говорю я.

Её улыбка превращается в усмешку, она покачивается на пятках:

— Наверное, мне должно быть стыдно за то, насколько хорошо я себя чувствую, да? Это были всего лишь обычные души, так что я словно проспала целый месяц подряд — и готова к большему. К новой охоте, я имею в виду. Жаль только, что мы не нашли те божественные Узы.

Я киваю, снимаю шлем и перчатки и бросаю их на землю — впервые в жизни мне всё равно, потому что ничего не имеет значения, кроме этой идеальной девушки, стоящей передо мной.

— Я пока не могу пойти с тобой в дом. Мне нужно сначала кое‑что сделать, но ты должна подняться туда и быть в безопасности.

Её брови на мгновение хмурятся, но она кивает, наклоняется вперёд и прижимает ладони к моей груди, в то время как остальные начинают перешёптываться позади нас. Я хочу сказать ей до того, как сделаю это, но не хочу затевать ещё один спор с кем‑либо из них.

Вместо этого я наклоняюсь, прижимаюсь лбом к её лбу и мысленно передаю только ей: «Я спущусь поговорить с Узами бога. Я предложу ему кое‑что, чтобы вытянуть больше информации, а когда закончу, у меня будет встреча с остальным Советом. Я хочу, чтобы ты знала: я избавлюсь от неё. С этим покончено. Наши люди с этим покончили».

Её глаза расширяются, но она не отстраняется, наоборот — прижимается ещё ближе, словно пытается проникнуть под мою кожу. От этого мне хочется кричать — не на неё, а на всё остальное, что держит нас врозь. Всё, чего я хочу, — это подхватить её на руки, отнести в свой кабинет, уложить на стол и не отпускать днями, поклоняться ей так, как могу только я.

Я эгоистичный и ужасный человек, но я хочу запереть дверь и иметь её всю для себя столько, сколько она позволит.

«Если ты считаешь, что это лучшее решение. Только пообещай мне, что никто не попытается заколоть тебя посреди ночи за то, что ты предложил такое. Это определённо разозлит мои Узы».

Я улыбаюсь ей:

— Как будто кто‑то сможет пробраться мимо нас всех. Как будто кто‑то вообще решится, Привязанная.

Она пожимает плечами, затем встаёт на цыпочки и целует меня — простое прикосновение губ. Но в тот момент, когда она касается меня, мой самоконтроль рушится. Мои руки обвивают её талию, я углубляю поцелуй, игнорируя стоны позади.

— Мы на открытом месте! Ты же сам ругаешь остальных за это! — резко бросает Атлас, и я, действуя совершенно не в своём характере, просто поднимаю палец в его сторону, показывая неприличный жест.

Мне нравится смех, который Оли издаёт за мой счёт. Когда она отстраняется от меня, тяжело дыша, с мерцающими глазами, я оглядываюсь и вижу Киерана, стоящего спиной к нам, с пальцами в ушах, словно он пытается полностью отстраниться от этой ситуации.

Дикий взгляд на лице Грифона объясняет почему, но Нокс смотрит на Оли с голодом, который он позволяет себе показывать только рядом с ней, и это искушает меня бросить все планы и просто утащить её наверх.

Она одаривает меня лукавой улыбкой, похлопывает по груди:

— У нас есть время, Привязанный. У нас впереди целая жизнь. Иди и делай то, что должен. Я буду ждать тебя дома.

Она идеальная Привязанная для меня и для всех остальных, в этом нет никаких сомнений.

Я не ожидал, что камеры под Учебным центром ТакТим так быстро заполнятся людьми, которых мы не можем обработать из‑за их связи с моей Группой Привязанных.

Шагая по длинному коридору, всё ещё покрытый кровью и грязью Пустоши, я заглядываю в каждую камеру — на людей, которые сейчас представляют наши главные проблемы.

В одной из них — мать Грифона.

В другой — Аурелия, а рядом с ней — Джерико.

Они смотрят на меня с разной степенью недоверия, пока я прохожу мимо, их глаза скользят по моей грязной тактической форме — явный признак того, где я был сегодня и сколько жизней забрал. Мать Грифона встаёт с кровати и подходит к стеклу, прижимает к нему руку, глядя на меня с неприкрытым недоверием.

Я предпочёл бы не вступать с ней в конфронтацию прямо сейчас, но я знаю, как много она значит для Грифона и Кирии. Тот факт, что она без вопросов привезла прах родителей Оли для своего сына, даже когда Генерал пытался запретить, тоже заставляет меня замедлить шаг. Я прикусываю язык и подхожу поговорить с ней.

— Есть ли ещё выжившие? Хоть кто‑нибудь?

Я качаю головой, уголки рта опускаются в отвращении, но я стараюсь этого не показывать — ещё одна уступка. Я не должен скрывать отвращение, которое испытываю к этой женщине, но делаю это ради Грифона.

— Почему ты пошла? Могла бы остаться здесь, просто отказаться уходить из дома. Он бы всё ещё бушевал по этому поводу, а остальные люди были бы здесь.

Это несправедливо с моей стороны. Вся катастрофа, которая произошла, не совсем её вина, но часть вины можно возложить на неё. Поскольку больше некому разделить это бремя, оно ложится целиком на неё.

Она вздыхает, выглядя на тридцать лет старше, чем неделю назад:

— Нет, он бы не стал. Он бы меня не послушал. Он никогда меня не слушал. Я могу сожалеть обо всём, что произошло, сколько угодно, но он никогда бы меня не услышал.

Её глаза наполняются слезами, и у меня сжимается сердце. Я видел, как Узы теряют своего Центральную. Видел это много раз, к сожалению. Они превращаются в пустые оболочки. Видно, что у оставшегося человека высосали всё хорошее. Вся прошлая радость забыта, и все будущие возможности тоже отняты. Нет надежды, что свет вернётся, нет шанса когда‑либо снова почувствовать что‑то позитивное.

Но это не так.

Это обычное горе — горе от потери кого‑то очень важного. Кого‑то, с кем делил жизнь и растил детей. Это не то же самое, что потерять часть своей души — что‑то настолько жизненно важное, что без этого жизнь теряет смысл.

Так мать Гейба не реагировала, когда умер его отец.

Стараясь не вызвать у неё подозрений, я достаю телефон и быстро отправляю сообщение Ноксу — то, что обычно мне уже не нужно делать благодаря ментальной связи. Я не хочу заставлять Оли хранить секреты от своих Уз, но и не хочу пока вовлекать Грифона. Сейчас я полагаюсь на технологии.

— Есть что‑нибудь, что я могу сделать? Что‑нибудь, кроме как сидеть здесь в камере и гнить?

Я бросаю на неё холодный взгляд и качаю головой:

— На самом деле нет. Все, кого можно было пощадить, отправились в Пустошь сражаться, но было слишком поздно. Тебе придётся подождать здесь, пока мы не решим, что с тобой делать.