А я поняла, что ещё немного, и у меня начнётся откат. Волна, которая меня несла, схлынула, забрав силы.

И вообще, свадьба состоялась, пусть теперь муж делает то, что он там обещал.

Глава 11

Мозг загружался медленно, как «Пентиум-2». Муж всё так же стоял под виселицей и потирал запястья. От кандалов разминает или хочет татуировку отскрести? Толпа расходилась, помощники жреца собирали свои культовые принадлежности, палач снимал с виселицы верёвку с петлёй.

— А то сопрут, — пояснил он деду-вознице.

Вопрос, кто сопрёт, оставался открытым. Муженька моего, может, подозревал в склонности к рецидиву, не сходя с эшафота, или уважаемых сограждан. Стражники пялились в пространство, не зная, куда себя деть, господа в добротных сюртуках и при цепочках скрылись в ратуше.

Мне хотелось присесть. Лучше бы, на мягкое. А лучше прилечь. И подремать часок. Но помост для казни как-то не располагал к отдыху. Муж перестал медитировать на свою новую татушку и сказал:

— Пойдём.

Он первым, прихрамывая, спустился с эшафота, я за ним. Муж подал мне руку, и я на нее оперлась, чтобы не свалиться со ступеней.

Дальше шли молча и оба на морально-волевых.

Он знал город. Ну, я так надеялась. Мы свернули в проулок между храмом и ратушей, потом миновали сквер. Ах, как же манили меня скамьи в тени сирени...

Еще один переулок, куда выходили задние дворы респектабельных двухэтажных домов. Тротуар был узкий, и приходилось порой почти прижиматься к стенам, чтобы пропустить очередную телегу, везущую припасы, которые у чёрных ворот принимали лакеи и экономки.

Потом мы вышли на торговую улочку, где на первых этажах располагались лавки, а наверху, по идее, жили их хозяева. Непонятные буковки на вывесках, но вполне понятные кованые фигуры и даже макеты товаров из всяких подручных материалов. Еще один переулок, и мы на месте.

Домик был ухоженный. Выкрашенный белым ажурный низкий заборчик, белые же резные перила и ставни, свежая жёлтая штукатурка. Ключ нашёлся под крылечком. Узкая прихожая с верёвочным ковриком, пустые крючки вешалок. Я машинально, не расшнуровывая, скинула кеды. Пол был гладкий и чистый и приятно охлаждал ступни сквозь тонкую пряжу чулок. Трой тяжело присел на деревянную лавку и развязал шнурки ботинок. Надо же, почти нормальные берцы, если не считать того, что замшевые и с геометрическим узором вышивки по верхнему краю. Слева сквозь арку было видно маленькую гостиную-столовую. Круглый стол, пять стульев вокруг него, комод, сундук и грубоватого вида диван с кучей подушек на нём у камина. Справа была деревянная дверь, прямо курсу — лестница наверх. За дверью, которую Трой распахнул, обнаружилась кухня. Печка, рядом ещё и дровяная плита, мойка с краном, стол по центру, шкафчики у стен, деревянный ларь под окном.

Часть помещения была отгорожена шторой, по виду, из старой гобеленовой скатерти с бахромой. Неужели там ванна? Я спросила это и вслух.

— Да, — кивнул Трой.

— И уборная тоже в доме?

— Да, под лестницей.

— Замечательно! Отличный дом, очень уютный и ухоженный.

— Это не мой.

— А чей?

— Неважно.

Трой вымыл руки и умылся с мылом, которое нашлось на краю мойки. Вытерся прямо кухонным полотенцем, взял кружку с полки, налил воды и жадно выпил.

Потом поднялся по лестнице вверх, я — за ним. Две приоткрытых двери, одна закрыта. За первой — комната женщины, лиловое покрывало на кровати, кружевные занавески, зеркало в овальной раме, на подоконнике — корзинка с подушкой, к которой прилипли шерстинки и характерный желтоватый круг на белой краске. Цветок поливали от души, но не особенно аккуратно. А ещё тут жил кот.

Вторую дверь я приоткрыла самовольно — ничего интересного, только мебель в чехлах. За третьей находилась тоже жилая комната. Заправленная серо-голубым покрывалом кровать, тумбочка, ларь у стены, крючки для одежды над ним, маленькое зеркало и гребешок на подоконнике.

— Это твоя комната, — я не спрашивала, а утверждала.

— Да.

— А где они?

— Кто?

— Ну, женщина и её кот? У хозяйки из-за нас проблем не будет?

— Нет, не будет. Выйди, пожалуйста.

И муженёк закрыл дверь перед моим носом.

Я спустилась вниз, повесила кардиган на стул в гостиной, на сиденье пристроила свою торбу, вымыла руки, помыла с мылом и без того чистую чашку с полки, попила водички и устроилась на диване.

Муж спустился вниз со свёртком тряпок, нахмуренный и недовольный.

— Алиса, приготовь, пожалуйста, что-нибудь к обеду.

Да, в этом суровом полусредневековье не скажешь: «Я устала, давай пиццу закажем?». А жаль.

Я тяжело поднялась с дивана. Если честно, у меня дрожали коленки. Но кормить мужа, который вышел из местного СИЗО, надо, а то мало ли.

— Хорошо. Только покажи, где тут что и как плита включается. Я немного неместная.

Трой выразительно приподнял брови, но всё же распахнул шкаф с кухонной утварью, затем тумбочку с глиняными кувшинчиками и ларь с продуктами. Неужто здешняя магия до холодильников дошла?

Повозился с растопкой и сам подпалил дрова в плите.

— Спасибо, — улыбнулась я, снимая со стены большую разделочную доску. — А температура не регулируется?

— Нет, — ответил мне Трой с нечитаемым выражением лица и скрылся за шторой. Падающая на пол ткань, льющаяся вода, вздох, шипение сквозь сжатые зубы. Штора закрывала обзор полностью, но моё воображение уже всё нарисовало. Пока у меня мысли о собственном голом муже и капельках воды, стекающих по его плечам и груди, душевного трепета не вызывали. Но, скажем прямо, встреться мы где-нибудь в Москве и при нормальных обстоятельствах, я бы таким парнем заинтересовалась.

Провела пальцем разделочной доске. Чистая, отполированная, с красивым рисунком настоящего дерева, наверное, её когда-то пропитывали горячим маслом, чтобы повысить прочность. Что мне нравилось в этом мире — здесь всё было настоящее.

Чугунная тяжеленная сковорода, которую я отправила греться на плиту. В глиняных горшочках и кувшинчиках нашлись растительное масло, крупы и мука, был даже коричневый сахар и приятно пахнущий травяной сбор вроде чая. Надеюсь, это не какое-то местное лекарство.

Наполнила водой такой же тяжеленный чайник и пристроила его кипятиться.

Что у нас в ларе? Немного ветчины, малюсенький кусочек сыра, три яйца, половинка круглого белого хлеба, без плесени, но чёрствого, в кувшине молока на донышке. Негусто, но бывало и хуже. Каши варятся долго, тем более, местные крупы вряд ли проходят всевозможную предварительную обработку, как у нас. А у меня тут мужик голодный. Яйца взбила в миске с солью, влила молоко. Поискала среди хозяйских запасов и по запаху нашла сушеную душицу, то бишь орегано. Перца или укропа не имелось, так что сойдёт и она. Добавила в смесь, порезала хлеб, вышло восемь неравных кусочков. Нож был монструозный — здоровенный, с широким лезвием и деревянной ручкой с гвоздиками. Им же тоненько настрогала ветчину и сыр. Уронила на сковороду одну капельку воды с пальца, и она превратилась в шарик и «забегала» по поверхности, выкипая. Ого, быстрее, чем я думала.

Немного масла, пришлось изрядно потрудиться, чтобы распределить его ровно. Ни кисточки, ни кусочка картошки на вилке у меня не было. В итоге воспользовалась маленьким некондиционным кубиком ветчины, от которого сразу по кухне пошёл аппетитный аромат. Окунула три куска хлеба в яично-молочную смесь, отправила на сковородку, послушала аппетитное шипение и шкворчание. У бортиков пристроила жариться ветчину, перевернула гренки, которые приобрели золотисто-карамельную корочку, сверху быстренько накидала ветчины и покрыла всё сыром. Я порезала его очень тонко, и полупрозрачные кусочки таяли даже без крышки сверху. Готовую партию отправила со сковороды на тарелку, за неимением клоша накрыла миской, сверху положила пару чистых полотенец, которые нашла в одном из шкафчиков. Повторила процедуру. Только на пятом бутерброде ветчина и сыр закончились, остальные гренки я дожаривала уже просто так. Переложила в тарелке простые гренки вниз, бутерброды наверх, накрыла и поставила посреди кухонного стола.