Когда он всё-таки поднялся, картина была достойна семейной хроники выживания: я в домашней футболке и с растрёпанным пучком, Мила на руках в слезах, Егор с фонариком, Лера с аптечкой, и квартира, в которой явно очень давно никто не пытался выглядеть красиво. Максим вошёл, окинул всё одним взглядом и спросил спокойно:

— Что случилось?

— Бусина в носу, — выдохнула я.

Он снял пальто, положил документы на тумбу, подошёл ближе.

— Мила, да? — спросил он, глядя на мою дочь так, будто разговаривать с детьми для него вообще не катастрофа.

— Да-а-а, — всхлипнула она.

— Сейчас достанем. Будет неприятно ровно минуту. Потом расскажешь всем, что пережила покушение со стороны украшений.

Мила даже перестала плакать от удивления.

— Что?

— Бусина решила, что твой нос — элитная недвижимость. Мы сейчас объясним ей, что там уже есть хозяйка.

Господи. Я уставилась на него. Егор тоже. Лера медленно опустила аптечку. И каким-то чудом через три минуты — педиатр на громкой связи, мои трясущиеся руки и абсолютно невозмутимый Максим рядом — бусина действительно была извлечена. Мила сначала заплакала от облегчения, потом потребовала компот и медаль.

— Медаль не обещаю, — сказал Максим, вытирая руки, — но уважение коллектива ты уже заслужила.

Она посмотрела на него огромными мокрыми глазами.

— Ты хороший.

Он замер на долю секунды. Потом очень спокойно ответил:

— Да. Иногда.

И вот тут я чуть не влюбилась в него заново. Ещё глубже. Если это вообще было возможно.

Потом мы пили чай на кухне. Не романтично, не запланированно, очень по-настоящему. Максим сидел за нашим тесным столом, который в его огромной квартире выглядел бы как подставка под вазу, и спокойно ел остывший пирог, который Лера молча поставила перед ним. Егор уже через десять минут рассказывал ему про роботов. Мила сидела у него на коленях — как будто решила, что раз человек спас её нос, значит, он официально допущен к телу. А Лера, делая вид, что её всё это не касается, внимательно наблюдала. Я поймала её взгляд. Она едва заметно кивнула. Одобрено.

Это был не пафосный момент «дети приняли нового мужчину мамы». Никто не плакал, не говорил тосты, не включал музыку. Но я смотрела на Максима в своей кухне, среди моих детей, крошек от пирога, рисунков на холодильнике и чужих деталей конструктора под ногами — и понимала: если он вписался в этот хаос не как гость, а как часть пространства, значит, это уже что-то большее, чем роман.

После чая он собрался уходить. Мила драматично повисла у него на руке.

— А ты ещё придёшь?

Он посмотрел на меня. Не на ребёнка — сначала на меня. Как нормальный взрослый мужчина, который понимает: право на вход в дом ребёнку даёт мать. Я кивнула. Тогда он перевёл взгляд на Милу.

— Если твоя мама не передумает, приду.

— Не передумает, — уверенно сказала дочь.

Вот тут даже Лера не выдержала и фыркнула.

Когда дверь за ним закрылась, дети молчали ровно двадцать секунд. Потом Егор произнёс:

— Он нормальный.

— Очень высокий, — добавила Мила.

— И умный, — вставила Лера.

— И тебя любит, — резюмировал Егор.

Я замерла с чашкой в руках.

— С чего ты взял?

Сын пожал плечами так, будто я задаю совершенно идиотский вопрос.

— Он на тебя смотрит, как папа смотрел на свои стройки. Как на самое важное.

Я села прямо на стул. Потому что ноги вдруг ослабли. Иногда дети формулируют так, что хочется не жить дальше, а просто лечь и осознать.

* * *

Глава 31

Последняя ставка Ильи

Илья понял, что теряет не только контроль, но и статус центра моей вселенной, примерно в тот момент, когда дети перестали реагировать на его звонки с прежним трепетом. Лера общалась сухо, Егор — вежливо, но без радости, Мила всё ещё любила папу, конечно, но всё чаще после разговоров спрашивала: «А почему папа злой, когда хочет, чтобы его любили?» Вот после таких вопросов даже у меня внутри что-то ломалось. И, видимо, у Ильи тоже. Потому что он сделал последнюю ставку. Предложил мировое соглашение. Слишком щедрое, слишком быстрое, слишком удобное. Дом детям, финансовое обеспечение, школы без ограничений, отказ от агрессивной линии по опеке. В обмен — на одно: полная приватизация процесса. Никакой огласки, никаких претензий по измене, никакой фиксации давления. «Расходимся красиво».

Я сидела у Ремезова в кабинете, держала в руках проект соглашения и понимала: ещё полгода назад я бы согласилась. Потому что устала, потому что страшно, потому что дети, потому что «хоть бы уже кончилось». Но сейчас передо мной лежал не мир. А выкуп моего молчания. Снова. Только теперь уже официально.

— Что думаете? — спросил Ремезов.

Я долго смотрела на бумаги, потом подняла глаза.

— Думаю, он наконец понял, что не выигрывает.

— Да.

— И теперь хочет хотя бы не проиграть публично.

— Да.

— А если я подпишу, он потом успокоится?

Ремезов чуть скривил рот.

— Такие мужчины не успокаиваются. Они просто меняют формат мести. Но документально это действительно может стабилизировать часть вашей жизни.

Вот в этом и был весь ад взрослых решений. Никогда не бывает чистого добра и чистого зла. Есть «где будет меньше крови».

— Я хочу подумать, — сказала я.

Он кивнул.

— Подумайте. Только не слишком долго. Когда противник идёт на уступки, значит, либо устал, либо готовит что-то ещё.

Прекрасно. Обожаю взрослую жизнь.

Вечером я поехала к Максиму. Сама. Без повода «документы привезти», без детей, без делового прикрытия. Просто потому что уже не могла одна нести в голове всё сразу. Он открыл дверь почти сразу, как будто ждал. В тёмной водолазке, с тем лицом, от которого мне по-прежнему хотелось то ли спорить, то ли раздеваться.

— Ты поздно, — сказал он.

— Я думала.

— И?

— Не помогло.

Он пропустил меня внутрь. Я прошла в гостиную, бросила сумку на диван и без сил опустилась рядом.

— Он предложил мировое, — сказала я.

Максим не стал спрашивать, кто «он». Налил мне воды. Сел напротив.

— Условия?

Я пересказала. Он слушал молча. Потом спросил:

— А чего хочешь ты?

Вот и всё. Самый сложный вопрос. Я закрыла глаза.

— Я хочу, чтобы он исчез. Совсем. Из моей крови, из нервов, из пространства вокруг детей, из привычки оглядываться. Из всего.

— Это невозможно.

— Я знаю.

— Тогда?

Я смотрела на него. Долго. Честно.

— Я хочу перестать жить в реакции на Илью. Хочу, чтобы решения в моей жизни снова принимались не «от него», а «для меня».

Максим медленно кивнул.

— Тогда не подписывай то, что заставит тебя снова молчать ради его комфорта.

У меня защипало глаза.

— А если этим я продлю войну?

— Возможно.

— А если дети устанут?

— Они устанут сильнее, если однажды поймут, že их мать снова купили удобством.

Господи. Ну почему он всё время говорит именно туда, где у меня нет защиты.

Я встала, подошла к окну. Город за стеклом сиял, как огромная схема чужих судеб.

— Я боюсь не войны, — сказала тихо. — Я боюсь, что однажды опять соглашусь на меньшее только потому, что устала.

Он подошёл сзади. Не обнял, не тронул. Просто встал рядом.

— Тогда, — сказал Максим, — в этот раз не уставай одна.

И вот тут я всё поняла. Не про суд, не про Илью, не про соглашение. Про главное. Я не должна больше вытаскивать жизнь за волосы в одиночку. Не потому, что слабая. А потому, что наконец рядом есть человек, с которым можно не быть армией из одного человека.

Я повернулась к нему.

— Останься со мной, — сказала тихо.

Он посмотрел внимательно.

— Я и так здесь.

— Нет, — покачала я головой. — Не в этом смысле. Вообще. По-настоящему. С детьми. Со мной. Со всем этим хаосом. Не как спасатель, не как сильный мужчина на подхвате. А как… мой.