— Откуда?

— По лицу в офисе было видно, что к вечеру кто-то пострадает.

Я подошла ближе, остановилась напротив.

— И кто пострадал в твоём прогнозе?

— Зависело от того, успею ли я.

— Не успел, — сказала я.

Он скользнул взглядом по моему лицу, по рукам, по осанке.

— Вижу. Значит, они.

Я прикрыла глаза на секунду, потом вдруг выдохнула и шагнула к нему ближе, чем собиралась.

— Я устала быть правильной, Максим.

Он молчал.

— Сегодня я впервые за долгое время сделала что-то не как воспитанная бывшая жена, а как женщина, которой надоело.

— И как ощущения?

Я посмотрела на него снизу вверх.

— Опьяняющие.

Он усмехнулся, совсем чуть-чуть.

— Хорошо.

— Почему «хорошо»?

— Потому что я предпочитаю тебя живой. Даже если от этого кому-то в городе становится очень некомфортно.

Вот за это его надо было официально запретить. Я шагнула ещё ближе, почти вплотную.

— Ты опять говоришь так, что мне трудно помнить, почему я пытаюсь держать дистанцию.

Его голос стал ниже.

— А надо помнить?

Я молчала. Потому что уже нет. Не надо. Не хочется. Не могу. И сама его поцеловала. Прямо у чужого подъезда, после чужого приёма, после публичной женской казни. Он ответил сразу, как будто только этого и ждал. Глубоко, жадно, по-настоящему. И мне было плевать, кто увидит, кто поймёт, кто потом что скажет. Потому что после всего случившегося в этот вечер я впервые до конца осознала: страх потерять репутацию — ничто по сравнению со страхом снова отказаться от собственного счастья.

* * *

Глава 25

Ледяной тоже умеет срываться

Мы не поехали ко мне. И не поехали к нему. Сначала просто сели в машину, и минут десять Максим вёз нас по ночной Москве без маршрута. Как будто нам обоим нужно было прийти в себя после поцелуя у подъезда и всего того, что этому предшествовало. Я сидела рядом и чувствовала странное спокойствие. Не эйфорию, не романтический туман. Ясность. Как будто после месяцев бегства я наконец догнала саму себя.

Телефон завибрировал. Илья. Конечно. Я сбросила. Через секунду снова звонок. Максим даже не повернул головы, только спросил:

— Хочешь ответить?

— Нет.

— Тогда выключи.

Я нажала на боковую кнопку. Экран погас. Тишина. Какая роскошь.

— Спасибо, — сказала я.

— За что на этот раз?

Я усмехнулась.

— За разрешение не брать трубку.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты всё ещё удивляешься очень базовым вещам, Алина.

— Потому что в моей предыдущей жизни они базовыми не были.

И вот здесь он вдруг резко свернул к набережной, притормозил у пустого участка реки и заглушил двигатель. Повернулся ко мне.

— Иногда, — сказал тихо, — мне хочется найти твоего бывшего и объяснить ему, сколько вещей он сломал в тебе так глубоко, что ты теперь благодаришь за право не отвечать на звонок.

Я застыла. Это не было красивой фразой, не было театром ревности. Он действительно злился. По-настоящему.

— Максим…

— Нет, подожди. Я сейчас скажу очень неприятную вещь. — Он провёл рукой по лицу, явно пытаясь сдержаться. — Я взрослый человек. У меня высокий порог контроля. Я умею ждать. Умею не лезть. Умею не присваивать. Но когда я вижу, как ты каждый раз удивляешься нормальному отношению — меня это, чёрт возьми, бесит.

Я смотрела на него молча. Потому что, кажется, впервые за всё время Ледяной Грант перестал быть ледяным.

— Не на тебя, — добавил он уже тише. — На него. И на то, что он сделал удобной нормой.

Он замолчал, опустил взгляд, потом усмехнулся безрадостно:

— Вот. Поздравляю. Ты довела меня до эмоционально окрашенной речи в машине ночью. Это почти позор.

И я вдруг рассмеялась. Честно, до слёз. Не потому что смешно, а потому что не выдержала. Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за долгое время была растерянность.

— Ты смеёшься?

— Потому что ты сейчас страшно, невозможно, безнадёжно живой, — выдохнула я. — И это лучшее, что я видела за последние годы.

Он молчал секунду, потом наклонился ко мне и поцеловал снова — так, будто действительно сорвался. Не аккуратно, не выверенно, не как мужчина, который всё контролирует. А как тот, кто слишком долго держал себя в рамках и наконец перестал.

Когда он оторвался, я уже дышала через раз.

— Вот теперь, — хрипло сказал Максим, — мне, кажется, действительно пора перестать притворяться, что я абсолютно безопасен.

— Поздно, — шепнула я.

— Да.

— И что теперь?

— Теперь? — он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Теперь я отвезу тебя домой. Потому что если сейчас поеду не домой, а к себе, ты опять скажешь, что всё слишком быстро.

— А если не скажу?

— Тогда скажу я.

И вот именно в этот момент я поняла окончательно: он никогда не возьмёт меня там, где я могу потом решить, что это было из слабости. Даже если хочет не меньше моего. Это было… страшно. И невыносимо красиво.

* * *

Глава 26

Женщина, которая все портит сама

На следующий день я всё испортила. Не сразу, постепенно — как и положено взрослой женщине с травматичным опытом и богатым внутренним кладбищем доверия. Утром всё ещё было хорошо. Слишком. Я работала легко, улыбалась детям, даже Илья, который прислал двадцать три сообщения в диапазоне от «нам надо срочно поговорить» до «ты переходишь все границы», не смог выбить меня из ощущения внутренней тихой решимости.

А потом в обед мне позвонил Ремезов.

— Алина Сергеевна, есть плохая новость.

Сердце сразу провалилось вниз.

— Какая?

— Сторона Воронцова запросила внеочередную психологическую экспертизу по линии старшей дочери. Аргументация — конфликтное поведение, повышенная агрессия, негативное влияние нестабильного эмоционального фона в среде матери.

Я села прямо на подоконник в пустой переговорной.

— То есть они хотят использовать драку Леры.

— Да.

— Подонки.

— Да.

Ремезов помолчал.

— И ещё. Там отдельно упоминается «вовлечённость матери в новые близкие отношения с работодателем в период незавершённого семейного конфликта». Пока как косвенный фактор.

Вот тут у меня всё внутри оборвалось. Потому что это уже не просто слухи, не просто грязь — это становилось процессуальным материалом.

— Поняла, — сказала я слишком спокойно.

— Мы отбиваем. Но вы должны понимать: если история с Грантом станет публично подтверждённой сейчас, это усилит линию давления.

Я кивнула, хотя он меня не видел.

— Спасибо.

— Алина Сергеевна…

— Да?

— Не делайте резких движений из страха. Обычно они потом обходятся дороже.

Хороший совет. Слишком поздний. Потому что страх уже включился. Не страх за себя — за детей. И в этой конкретной точке мира любая мать выберет děti. Даже если для этого придётся оторвать от себя что-то живое.

К Максиму я вошла сама. Без стука, с лицом человека, который сейчас будет совершать ошибку и уже это знает. Он поднял взгляд от документов, сразу всё понял.

— Что случилось?

— Нам нужно остановиться.

Тишина. Очень, очень длинная. Он медленно встал.

— Объясни.

Я ненавидела себя уже в этот момент. Потому что видела, как изменился его взгляд: не сломался, не озлобился — собрался. А я должна была ломать это дальше.

— Илья тащит тему с нами в суд. Через Леру, через экспертизу, через «новое близкое влияние». Пока всё не закончится, я не могу позволить себе… нас.

— Ты не можешь или не хочешь?

Правильный вопрос. Убийственно правильный.

— И то и другое.

— Нет, — тихо сказал он. — Не ври хотя бы сейчас. «Не хочешь» — это не про тебя.

Я закрыла глаза на секунду.