Какие же обязательства брал на себя Григорий Аникиев Строганов, испрашивая взамен государево разрешение? А вот какие: городок поставить, пушками да пищалями его снабдить для бережения от враждебных народцев, а по ближним речкам до самых верховий рубить лес, расчищать место для пашни, сеять хлеб, созывать охочих людей, ставить избы, а еще – разыскивать соль и строить солеварни.

И все это в местах диких, пустынных, и при враждебном окружении. Но чуял, видно, в себе силу, расторопность и хозяйскую хватку Григорий Строганов, коли такое неподъемное дело взваливал на свои широкие, крепкой мужицкой кости, плечи. И государь тоже, наверное, знал эту силу и ценил. Поэтому и пожаловал Григория Строганова, отдал ему просимые земли. А в довесок к своему высокому разрешению еще и послабления указал немалые и определил их ровно на двадцать лет. Именно столько времени не должны были брать со строгановских земель никакой подати, никакого оброка. А людей, которые придут на поселение, судить и наказывать имел право только сам Григорий Строганов, и никому из служилых чиновников он в своих делах был неподотчетен. А единственно перед кем отвечал, так это перед государем Московским.

Приятно царское доверие, но и тяжко до крайности. Потому как оговорено было и грозное предупреждение: если окажется, что Григорий Строганов бил царю ложно, или станет он не по жалованной грамоте ходить, или станет воровать, то эта грамота не в грамоту.

При любой оплошке можно было и жизни лишиться. Царь, как известно, скор был на расправу.

Но таков уж был род Строгановых, который дело свое делал по-русски широко и с размахом, согласно старой пословице: «Волков бояться – в лес не ходить!» И люди, которые вокруг них собирались, тоже были под стать хозяевам. Хваткие, умелые, не робкого десятка: в одной руке топор, чтобы избу рубить, а в другой пищаль, чтобы обороняться при надобности. Падали, ухая, вековые деревья, вырастали, венец за венцом, дворы и усадьбы, начинали работать солеварни, а вскоре и городок появился посреди диких мест по названию Канкор, а через несколько лет и новый встал – Кергедан. С оборонными стенами в тридцать сажен.

Крепко и надолго вживались в новую землю со своими людьми Строгановы.

В 1568 году брат Григория – Яков, от имени отца своего Аникия Федорова Строганова, видно, помня удачный опыт семейного прошения перед государем, снова бил челом, чтобы додано было еще земли на двадцать верст к прежнему. Также он обязывался построить крепости и обеспечить их для защиты огнестрельным оружием. Земли ему были пожалованы на тех же условиях, что и Григорию. Но от податей в этот раз они освобождались только на десять лет.

Тем временем из-за Урала стали приходить грозные вести. Сказывали вогуличи, что сибирский царь войной собирается на Пермскую землю. Вскоре слухи подтвердились. Маметкул, как мы уже говорили, побив остяков и царских посланников, почти вплотную придвинулся к строгановским владениям. И лишь рассказы пленных, которые доносили, что в городках собралось много ратных людей с огненным боем, остановили его. Но было ясно: это лишь временная передышка и вызов брошен.

Строгановы вызов приняли.

Доложив государю о нападении Маметкула, они также сообщили, что послать наемных казаков за Урал, дабы наказать вероломных сибирцев, без его ведома не смеют. Поэтому просят разрешения ставить остроги по верховьям Тобола и по рекам, в него впадающим, нанимать на свой счет сторожей, пашни пахать и железо плавить.

Испрашивая все это, Строгановы имели дальний хозяйственный прицел – отыскание новых землиц за Уралом. И вновь непомерное, затратное дело взваливали лишь на свои плечи, не прибегая к помощи государства. Царь дал Строгановым право закрепляться и за Уралом, на тех же самых условиях, что и раньше. Выдана была царская грамота, а в ней говорилось: «Где Строгановы найдут руду железную, то ее разрабатывают; медную руду, оловянную, свинцовую, серную также разрабатывают на испытание. А кто другой захочет то же дело делать, позволять ему, да пооброчить его промысел, чтобы нашей казне была прибыль… Льготы на землю тахчеев и на Тобол-реку с другими реками и озерами до вершин на пашни дали мы на двадцать лет: в эти годы пришлые люди не платят никакой дани. Которые остяки, вогуличи и юргичи от сибирского салтана отстанут, а начнут нам дань давать, тех людей с данью посылать к нашей казне самих. Остяков, вогуличей и юргичей с женами и их детьми от прихода ратных людей-сибирцев беречь Якову и Григорью у своих крепостей, а на сибирского салтана Якову и Григорью собирать охочих людей – остяков, вогуличей, юргичей, самоедов – и посылать их воевать вместе с наемными казаками и с нарядом, брать сибирцев в плен и в дань за нас приводить».

Из этой грамоты становится ясно, что Строгановы получили разрешение не только на оборонительную, но и на наступательную войну. А для этого требовалось свое войско.

И таким войском для Строгановых стали казаки под предводительством Ермака.

Из отваги в отвагу

от и настало нам время подойти вплотную к образу легендарного Ермака Тимофеевича, который был вознесен судьбой из гущи русской жизни на гребень народной славы.

На протяжении нескольких веков южное поле – украйна, окраина – было для русского государства постоянным, незатухающим источником опасности. Отсюда, поднимая тучи пыли от кибиток и конницы, с гиком и свистом вырывались на русскую равнину кочевые племена. И тогда горели, исходя черным дымом, дома и селения, русские пленники и пленницы с малыми детьми брели по безводным степям, чтобы быть затем проданными на невольничьих рынках.

И сюда же, на украйну, стремились лихие охочие люди из Центральной Руси. Сбивались в ватаги, искали вольную волю и неверное счастье, порукой которым были только быстрый конь да острая сабля. Прибивались к этим ватагам не только русские, но и такие же лихие люди из кочевых племен. Здесь, в многонациональном сплаве, в постоянной войне, выковывалась особая общность российских воинов, которых позднее назовут казаками.

До поры и до времени московские государи сквозь пальцы смотрели на казаков, потому что они были выгодны. Ведь казаки вставали щитом на южных границах, сдерживали напор кочевников. Вроде и не государевы люди, но в то же время и нужные. А при случае можно от них отречься. И такое бывало. Вот как отвечала Москва на жалобу одного ногайского мурзы, который доносил о баловстве казаков. Отписывали москвичи: «Вам гораздо ведомо – лихих людей где нет? На поле ходят казаки многие, казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; и из наших украйн, с ними же связавшись, ходят; и те люди как вам тати, так и нам тати и разбойники; на лихо никто их не учит…» Вот и весь, как говорится, сказ.

Посылало московское правительство и свои грамоты казакам. Те грамоты принимали, но исполнять не торопились. И нападали не на одних только кочевников, при удобном случае грабили на Волге царские суда, разбивали караваны персидских и бухарских купцов.

Да, видно, увлеклись они царскими стругами, вывели из терпения царя и он больше не пожелал терпеть баловства казаков. Под началом стольника Ивана Мурашкина царь Иван Грозный выслал против казаков большую рать. Приказ стольник получил короткий и жесткий – наказать вольных воинов как можно суровей, вплоть до смерти. И ловили служилые люди казаков, казнили их. Но большая часть степных воинов, ловких и умелых, просто-напросто разбежалась в разные стороны, минуя крепкие заставы.

В числе последних был и Ермак со товарищи. С Волги они поднялись в верховья реки Камы и оказались во владениях Строгановых. Кроме Ермака вели это небольшое войско еще четыре атамана: Яков Михайлов, Никита Пан, Матвей Мещеряк и Иван Кольцо, который, если судить по одной из царских грамот, был приговорен заочно на смерть «лютую и позорную».