– Подъемник. Князюшка, который здесь изящными искусствами баловался, откушать любил, не отвлекаясь от творчества. Конечно, подъемник сломан был – а мы починили.

Круглый стол, только что зиявший пустотой, тут же украсился тарелками, мисками и кастрюльками, ибо неведомая Валечка послала директрисе и ее гостям рассольник рыбный, азу по-татарски, кулебяку, чай с земляничным вареньем (прошлого года) да пару графинчиков с водкою – чистой и настоянной на калгане.

Костров изрядно проголодался, и меню несколько примирило его с тем, что стулья издавали душераздирающий скрип при каждом движении.

– Ну-с, со свиданьицем. – Катерина разлила водку по стопкам.

Они выпили, и Костров припал к живительному рассольнику.

Но тут Шаверни сказал:

– Скорее со знакомством.

– Но вы представились.

– Представился, но не полностью. Видите ли, мою фамилию трудно полностью произносить у меня на родине. А звучит она так: Шаверни-Длиннопястый.

Костров едва не поперхнулся супом. Ведь ждал же он, ждал подсознательно какой-то подлянки – и дождался.

Катерина допила стопку – она выбрала настойку на калгане, зажевала ее куском кулебяки и задумчиво произнесла:

– Барин! Из Парижа!

– Мне кажется, сарказм здесь неуместен.

– Ну какой же это сарказм. Это цитата из классиков.

– Я в курсе. И знаю, что род Длиннопястых официально считается пресекшимся. Настолько пресекшимся, что наследником в свое время был признан Дмитрий Медвежий, чье родство с Длиннопястыми крайне сомнительно – и он сам его отрицал. Я так же не претендую на происхождение от Длиннопястых по крови. Последняя княгиня, по праву носившая этот титул, Аделина Длиннопястая, урожденная Деклерк, еще до большевистской революции вернулась на родину предков. Она прожила долгую жизнь, и, не имея детей, усыновила сироту по имени Альфонс Шаверни, который стал моим отцом. Документы, доказывающие, что на данный момент я являюсь единственным законным наследником Длиннопястых и носителем их фамилии, в полном порядке. И я приехал предъявить свои права.

Катерина покачала головой – то ли выражала сомнение, то ли разминала шейные позвонки.

– Господин Шаверни… Длиннопястый, вам должно быть известно, что в нашей стране не принят закон о реституции.

– А вы, мадам, должны понимать, что речь идет не о материальном владении усадьбой.

– Вот как.

Последовала длительная пауза. Рассольник стыл.

Потом Шаверни – или как его теперь называть? – продолжил.

– Бабушка многое рассказывала мне о роде Длиннопястых… о здешних верованиях… обо всем, с чем ей пришлось столкнуться, когда она попала из Петербурга в эту глушь. Отец не верил ей, считал ее истории следствием старческой деменции и увлечения русскими сказками. Я бы тоже не поверил, если б не общение с профессором Блэзом и не чтение его дневников – тех самых, публикацию которых университет счел антинаучной. Он ведь бывал здесь, когда исконные верования были еще живы.

– Блэз никогда не бывал в Медвежьем Доле, – возразил Костров.

– И его не интересовали Длиннопястые. Его интересовали старообрядцы. И Мамаев. Профессор тщательнейшим образом записал легенды, ходившие о Мамаеве. Вы ведь тоже с ними знакомы? Раскольники считали его оборотнем. И то – сверхъестественное чутье на тайники и схроны, умение подчинять себе окружающих и входить в доверие, – и это с людьми, по определению не доверявшими посторонним.

– Не вижу ничего сверхъестественного. Все это вполне человеческие качества, хотя и выдающиеся.

– Да, если бы не мутная история с захоронением. Эта могила на городском кладбище – она пуста, верно?

Костров медлил с ответом. Неожиданно Катерина пришла на помощь.

– Господин Шаверни… эээ… Длиннопястый, не будем отвлекаться. Правление музея готово выслушать ваши претензии.

– То есть вы мне не отказываете?

– С чего бы? Я не владелица усадьбы, я лишь храню ее для истинных владельцев.

– И все? Так просто?

– Ну, есть некоторые формальности. Не бумажные, конечно, такие вещи на бумаге не пишутся. Но вы должны пройти определенное посвящение. Так сказать, обряд дома Длиннопястых. Помните, у другого классика? «Кому это принадлежит? – Тому, кто ушел. – Кому это будет принадлежать? – Тому, кто придет»…

– Это… как у вас нынче говорят, какая-то подстава? Бабушка ни о чем подобном не рассказывала.

– Потому что испытание проходит глава рода. На тот момент главой был ее муж, князь Длиннопястый, а она, вероятнее всего, даже не слыхивала об обряде. Но князь не был последним человеком, прошедшим обряд. Последним пока что остается Дмитрий Медвежий.

– Вот, значит, откуда вы все знаете. Литературные архивы…

Катерина неопределенно пожала плечами.

– Итак, – продолжал Шаверни, – Медвежий прошел испытание. Сын его Никита скончался раньше отца, а внучка Флора обряда не проходила.

– Вы совершенно правы.

– Флора Никитична, – вставил приумолкший было Костров, – была женщина суровая и отвергала то, что считала пустыми литературными играми, до которых был так охоч ее дед. А всяческие суеверия ненавидела еще больше, чем большевики.

– И потому усадьба пришла в упадок, – завершил Шаверни. Потом встрепенулся. – Так вы ездили во Францию, чтобы разыскать меня?

– Врать не стану – о вашем существовании я не знала. Мы не пытались отслеживать линию наследников бывшей княгини Длиннопястой, поскольку владельцами числились Медвежие. Да и трудно было это сделать – времена были досетевые, переписка с зарубежными архивами находилась под плотным контролем государства. Так что когда Медвежий Дол остался без хозяев, я раздобыла денег. Усадьбу удалось восстановить в более-менее аутентичном виде. И мы стали ждать.

– Забросили наживку, так сказать. Что ж, эта тактика обычно себя оправдывает. Но вы говорите «мы», стало быть, кроме вас, кто-то еще в курсе.

– Сотрудники музея, постоянно живущие здесь – все из местных жителей. Странно, если бы они не знали того, что им положено. Ну, а городские музейщики… – Катерина кивнула в сторону Кострова, – если не знают, так догадываются.

– И как, по-вашему, я должен пройти этот обряд посвящения? И когда?

– А что откладывать, туристы к вечеру разъедутся, а кто останется, спать залягут… так что сегодня, как стемнеет, и сделаем все, как положено. Не беспокойтесь, я в курсе, все расскажу и покажу. До вечера отдохните в гостинице… у нас не хуже, чем в городе, уверяю. А пока – угощайтесь, господа, пока не остыло. Азу просто отличное. В Волжской Булгарии понимали насчет покушать…

Номера, отведенные им, может быть, и не блистали роскошью, но были гораздо приличнее тех, что Костров видывал в некоторых городских гостиницах. Все новенькое, все с иголочки. Ванная надраена до блеска. На полах ковры, на стенах экраны – как же современному туристу без телевизора? Костров не знал, имеется ли здесь вай-фай, но предполагал, что камеры наблюдения в номерах установлены. С Катерины станется.

Но Шаверни, кажется, было безразлично. Вскорости он постучал в дверь костровского номера. Он заново побрился, седеющие волосы свои заплел в косу, а свитер переменил на чистую рубашку. За проведенные бок о бок с профессором дни Костров не замечал, чтоб тот особо заботился о своем внешнем виде. Но, как бы ни относился Шаверни к назначенной на ночь церемонии, приличия он решил соблюсти.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказал он, усаживаясь в обтянутое бархатом кресло.

– Какой?

– О могиле Мамаева.

– Вам это в самом деле интересно?

– Постольку, поскольку это интересовало профессора Блэза. Как вы думаете, зачем он искал могилу? Хотел проверить свою гипотезу о том, что сокрытие захоронения не случайно. Так пуста ли могила?

– Понятия не имею. Мамаев – не особа императорской крови и не кандидат на беатификацию, чьи останки должны быть нетленны. После перезахоронения его могила не вскрывалась.

– Но вы как будто не были удивлены моим вопросом… Не сочли меня безумцем, когда я заговорил о двойственной природе Мамаева… как будто вы уже знали об этом.