– Или усыновленного, – негромко прокомментировал Шаверни.

– Совершенно верно, – столь же тихо откликнулась Катерина. – Сейчас экскурсовод будет рассказывать, как княжеский род трансформировался в писательскую династию, но, поскольку вам это наверняка известно, мы не станем задерживаться и пройдем вперед, туда, где вы можете посмотреть экспозицию, посвященную непосредственно Медвежим.

Они поднялись по лесенке, на сей раз не такой внушительной, как парадная, и без гербовых щитов, прошли по извилистому коридору, снова спустились («Что за безумная планировка», – заметил Костров, на что Катерина посоветовала ему обращаться с претензиями к иллюминатам) и оказались на площадке, где висели большие фотографии Медвежих.

В центре располагался портрет весьма немолодого человека с ежиком седых волос и пронзительными черными глазами. Правильные резкие черты худого лица, длинный горбатый нос, саркастическая усмешка могли одинаково свидетельствовать как в пользу княжеской крови, так и за происхождение от студента Зинзивера. Так или иначе, эта фотография была растиражирована в сотнях тысяч копий во всех изданиях «Зеленой Бабушки».

Никита Медвежий выглядел полной противоположностью отцу – крупный, круглолицый, нескладный, он казался человеком совершенно домашним, несмотря на военно-морской китель: фотография была сделана в пору, когда он был корреспондентом газеты Балтийского флота.

А вот Флора была вылитый дед. Неизвестно, каким был бы Никита Дмитриевич в старости, до которой не дожил. Но Флора предстала перед объективом в преклонные годы. И лишь длинные, собранные в пучок волосы свидетельствовали, что это не классик детской литературы – тем более что, имея аскетические привычки, Флора Никитична косметикой не пользовалась и украшений не носила.

– Рабочий кабинет Дмитрия Медвежего оставлен в таком виде, в каком он находился при жизни писателя. На его неприкосновенности настаивала последняя владелица дома – Флора Никитична Медвежая, и я не вижу причины нарушать данное требование. В комнатах семьи размещается выставка книг всех трех авторов, как отечественных, так и в переводах на разные языки мира, фотографии, документы эпохи…

– И письма Марьяны Берг тоже? – полюбопытствовал Костров.

– Да, конечно. Кстати, ваш водитель не ошибся. И Медвежий, и Марьяна предполагали, что если белочехи дойдут до Медвежьего Дола, то будут атаковать с воды – имение лучше укреплено, чем Великая Синь, и не защищено только со стороны реки. А у чехов были свои суда. В основном захваченные на Каме. Создание военной флотилии на Волге не было показательной акцией, здесь шли серьезные бои. Командующий флотилией Разумихин отправил к Великой Сини отряд из трех плавсредств … пройдемте. Я покажу их фотографии, – тема явно увлекала Сасагонову, она говорила так, что невозможно было не последовать за ней. – Вот они. Канонерка «Акация», построена в 1913 г, длина 45 метров, ширина 11,9 метра, осадка – 0,8 метра. Двигатель – 200 лошадиных сил. Вооружение – две 76-миллиметровые горные пушки и шесть пулеметов. Бронированный катер «Беззаветный герой», до революции «Персей», построен в 1899 г. в качестве корабельного буксира, модернизирован в 1918 г. на Костанжогловской верфи, длина 22 метра, ширина – 3,5 метра, осадка 0,6 метра, два двигателя до 800 лошадиных сил, вооружение – пушка системы Канэ калибром 75/50 мм, два пулемета. И артиллерийская батарея «Стенька Разин», до революции – баржа «Теща», год постройки – 1914-й, водоизмещение 1900 тонн, длина 106 метров, ширина 17 метров, осадка 2 метра. Четыре пушки калибра 130/55 мм, 8 пулеметов. – Все это она выдала тем мечтательным тоном, каким женщины обычно говорят о коллекции нового сезона. Затем опомнилась. – Ах, да. Вот именно «Тещу», то есть «Разина», Марьяна Берг и планировала разместить у старой пристани Длиннопястых, чтоб замкнуть кольцо обороны, и при необходимости превратить Медвежий Дол в крепость. Но этого, как мы знаем, не понадобилось – белочехи избрали объектом нападения Великую Синь, а не Медвежий Дол. Но «Акация» и «Беззаветный герой» приняли бой…

– Эти корабли сохранились? – Шаверни рассматривал фотографии.

– Нет. От флотилии не осталось почти ничего. Большинство кораблей пустили на лом еще в тридцатые.

– А подробности о предполагаемой обороне вы узнали из писем Марьяны.

– Ну, в общем, да. Никита Медвежий, которому она писала, во время Гражданской был ребенком и не мог правильно оценить происходящее… даже если запомнил. Кстати, о детях. В бывшей детской Медвежих – сперва Никиты, а потом Флоры, мы устроили другую выставку. Ведь книги Дмитрия Медвежего не утеряли своей популярности до сих пор, и дети продолжают рисовать иллюстрации к его сказкам. Многие из них присылают свои творения нам. Поэтому, естественно, дом-музей открыл здесь выставку детского рисунка, посвященного книгам Медвежих…

Она повлекла гостей дальше, оставив за собой комнату с витринами (где под стеклом желтели старые письма, а стены украшались фотографиями военных кораблей и обитателей, вернее обитательниц, дома, не имевших прямого отношения к литературе: супруга Дмитрия, она же матушка Никиты, и жена самого Никиты, а также экономки и домработницы, на которых держалось хозяйство (они исчезли из дома только в период Флоры).

– Все-таки, смотрю, вы утомились, – констатировала Сасагонова. – Давайте-ка пройдем пообедаем. У нас есть небольшой ресторанчик при гостинице. Постояльцы по собственному выбору могут заказывать еду там или питаться в деревне – там есть придорожное кафе.

– Да, если вы постоянно здесь, то без собственной кухни не обойтись, – сказал Шаверни. – А, кстати, где именно вы живете?

Катерина указала на потолок.

– Наверху. В башне еще при князьях было нечто вроде студии, потом помещение забросили.

– Так вот, – медленно произнес Шаверни. – Я собственно, имею к вам деловой разговор. Но прежде должен был убедиться, что усадьба находится в приемлемом состоянии. Теперь мы можем побеседовать – и желательно без посторонних ушей. Я, разумеется, не вас, господин Костров, имею в виду. Ваше присутствие как раз желательно.

– Вот как? – Катерина зыркнула сначала на француза, потом на директора музея.

– Да, мне кажется, специалист по Мамаеву-Панскому был бы не лишним, а господин Костров таков и есть.

Костров развел руками, что долженствовало показать Катерине «сам удивляюсь».

– Что ж, – Катерина извлекла мобильник. – Момент, я на кухню просигналю. Валечка, обед на трех человек ко мне в кабинет. Да, конечно, как же без этого… Идемте, господа.

Еще один коридорчик вывел их к площадке под витой деревянной лестницей.

– Она трещит, – предупредила Сасагонова. – Но не бойтесь, ступеньки крепкие, во всяком случае, я ни разу не проваливалась.

Несмотря на предупреждение, лестница показалась Кострову весьма ветхой, и он посочувствовал поварихе, которой придется нести сюда обед. Вдобавок от подъема по спирали кружилась голова, и казалось, что стены раздвигаются вширь и башня как будто перевернута. О чем Костров не преминул сообщить Катерине.

– А так и есть. – Она пожала плечами. – Причуда заказчика.

Студия изначально представляла собою одну большую горницу, но уже при нынешней жилице ее разделили на спальню и кабинет, куда Катерина и привела своих гостей. Единственным украшением его был свет из круглых окон. В остальном комната выглядела аскетично. Кроме рабочего стола, где были в беспорядке свалены ноутбуки, папки с документами, ежедневники, драйв-диски, там имелся тяжелый дубовый стол, очевидно собранный здесь еще в княжеские времена, ибо втащить его по лестнице не представлялось возможным, и три венских стула. На полу вытоптанный ковер, где почти невозможно разобрать узора. Стены обшиты деревянными панелями, и нет на них ни картин, ни фотографий.

– Присаживайтесь. Сейчас подам на стол.

Тут разрешилась сама собою проблема снабжения верхнего этажа кушаньями. Катерина отодвинула одну из панелей, и за ней обнаружился поднос, заставленный посудой.