– Да, – сказал инспектор, – ваша версия, конечно, объясняет все мелочи. У вас большое будущее, мистер Хьюитт. Вам следует быть полицейским. Но сейчас я должен поторопиться в Чэдвелл Хит.

На станции Чэдвелл Хит было установлено, что билет первого класса в оба конца до Стратфорда был приобретён незадолго до отправления поезда в 10:45 вечером дня, когда Эйбла Пуллина последний раз видели живым, и обратный билет был прокомпостирован у пассажира, который прибыл первым поездом после шести часов утра. Служащий, который занимался билетом, запомнил этот случай, так как в такое раннее время билеты первого класса встречаются не часто. Однако он не мог бы узнать пассажира, так как тот прикрывал лицо.

– Но я думаю, что у нас достаточно материала для ареста, даже без судебного ордера, – сказал Траскотт. – Мы сможем собрать больше доказательств и позже. Я отправляюсь в Скарби Лодж. Нельзя терять время. В любом случае, глупо было с его стороны брать билет первого класса. Это выделило его из толпы, и его легко будет идентифицировать. У него хоть хватило ума не пользоваться своим сезонным билетом. Это бы его точно изобличило.

Скарби Лодж был довольно претенциозным домом, стоящим на трёх акрах земли. Дорожка к передней двери была в тени деревьев, и они решили, что Траскотт должен был ждать рядом, пока Хьюитт передаст через служанку, что ему надо срочно видеть мистера Руфа по неотложному делу, после чего они оба пройдут за ней в его комнату. Так было и сделано, и когда служанка постучала в дверь спальни, она вдруг обнаружила, что Хьюитт и полицейский инспектор стоят за её спиной. Траскотт толкнул дверь, и они вошли в комнату.

Это была большая, хорошо освещённая комната, в конце её сидел человек в халате за столом, на котором стояли несколько бутылочек с лекарствами. Ему было примерно лет тридцать восемь, он был хорошо сложён, с резкими чертами лица. Он нахмурился при появлении Траскотта и Хьюитта, но не проявил никаких эмоций, небрежно беря одну из бутылочек со стола.

– Что вам здесь надо? – спросил он.

– Прошу прощения за мою бесцеремонность, мистер Руф, – сказал Траскотт, пересекая комнату, – но я полицейский, и мой долг – арестовать вас по серьёзному обвинению – обвинению в убийстве… – Стоп! Покажите это мне!

Но было слишком поздно. Прежде, чем Траскотт мог до него достать, Руф проглотил содержимое бутылочки, и, покачнувшись, упал, как будто его подстрелили. В воздухе появился слабый запах миндаля.

Хьюитт наклонился над телом.

– Мёртв, – сказал он. – Мёртв, как и Эйбл Пуллин. Это прусская кислота[2]. Он позаботился о быстром уходе в случае проигрыша.

Но инспектор Траскотт был недоволен.

– Плохо, – сказал он, – когда задержанный совершает самоубийство на твоих глазах. Меня ожидают неприятные объяснения. Но вы же засвидетельствуете, что я просто не успел его схватить, правда? Собственно, в момент самоубийства он не был задержанным, потому что я не успел его должным образом арестовать.

Среди немногих личных друзей, которых Мартин Хьюитт позволил себе завести, была эксцентричная, но весьма примечательная пожилая леди по имени миссис Мэллетт. Сейчас ей уже за семьдесят, но она крепка и активна, с мужеподобными повадками, а её контакты с Хьюиттом – нерегулярны и необычны. Он может не видеться с ней неделями, а то и месяцами, пока она вдруг не заглянет ему в контору, минуя Керретта (тот прекрасно знает, что не стоит и пытаться остановить ее). Хьюитта она приветствует рукопожатием и свирепым взглядом – незнакомца тот привел бы в ужас, но на самом деле он обозначает дружелюбие. Что же до меня, то долгое время я не мог придумать ничего лучше, чем отступить, едва завидев ее взгляд, но сейчас мы относимся друг к другу достаточно терпимо.

Сверкнув глазами, она усаживается на стул у окна и переводит взгляд на чайник – Хьюитт воспринимает этот взгляд как требование чая. Размягчившись от чая, миссис Мэллетт снисходит до рассуждений на общепринятые темы – о погоде, эпидемии гриппа, ее собственном здоровье, здоровье Хьюитта, и так далее. На любые реплики Хьюитта она отвечает либо с пренебрежением, либо с презрением. Где-то через полчаса она покидает контору, сурово наказав Хьюитту чтобы тот посетил ее дом и выпил в нем чаю в назначенный день и час. Хьюитт послушно подчиняется, и в гостиной маленького дома в Фулхэме повторяется вышеописанная сцена. Со стороны миссис Мэллетт выглядит достаточно непривлекательно, и я сомневаюсь, что у нее есть хоть один друг, помимо Хьюитта, ценившего скрытые достоинства ее характера. Её тщательно скрываемая благотворительность изумляла и радовала Хьюитта, ведь тот, в силу своей деятельности, привык сталкиваться с печальными примерами того как порядочные люди тщательно скрывают от незнакомцев свои беды и тайно страдают. И если ему вспоминался подобный случай, то во время чайной церемонии он обычно сообщал о нем миссис Мэллетт. Та выслушивала рассказ, недоверчиво и презрительно фыркая, но невзначай узнавая имена и адреса страждущих, к чьим проблемам она якобы была равнодушна. Спустя сутки после визита, Хьюитт узнавал, что все трудности пострадавших оказывались облегчены таинственным образом.

У миссис Мэллетт никогда не было детей, она рано овдовела. Незнакомцы обычно принимали ее за старую деву. Жила она в маленьком домике с участком земли. Ее экономка была старше ее самой. Также у нее была горничная. Миссис Мэллетт потеряла единственную сестру вскоре после событий, о которых я намереваюсь изложить, и сейчас, как я полагаю, у нее не осталось ни единой родной души. Также вскоре после тех событий к ней поступила ее нынешняя экономка, занявшая место пожилой, очень глухой и бесполезной женщины, присматривавшей за домом до того. Полагаю, миссис Мэллетт достаточно богата, и одна-две благотворительные организации упомянуты в ее завещании; также я не удивлюсь, увидев в нем и имя Хьюитта. Впрочем, это не более чем предположение. Но единственное достояние, к которому она привязана душой и сердцем, ее единственная гордость и сокровище – это табакерка ее двоюродного дедушки Джозефа, крышка которой, как считает миссис Мэллетт, сделана из кусочка Ноева ковчега, обнаруженного на вершине горы Арарат неким безызвестным исследователем около ста лет назад. Это ее единственная слабая сторона, и горе тому несчастному, кто осмелится предположить, будто древесина настоящего ковчега сгнила в труху за несколько тысяч лет до того, как ее дядюшка Джозеф впервые понюхал табак. Ох, и досталось бы тому несчастному! Табакерка выставлялась на обозрение Хьюитту на каждой чайной церемонии в Фулхэме, и тот благоговейно взирал на нее, всякий раз выказывая такие изумление и интерес, словно прежде он никогда и не слышал о ней. Холодность миссис Мэллетт таяла лишь в таких обстоятельствах. Стенки табакерки изготовлены из ливанского кедра, поясняла она (и это походило на правду), а золотые крепления – из гиней времён короля Георга III (поверить в это было сложнее). Как раз в такие моменты, когда старушка смягчалась от совместного воздействия и чая, и табакерки дядюшки Джозефа, Хьюитт невзначай упоминал какую-нибудь голодающую гувернантку или попавшего в переделку клерка – сыщик был уверен, что с чем большим скепсисом будет встречен его рассказ, тем больше помощи получат бедолаги, как только он отвернется.

Мартин Хьюитт познакомился с миссис Мэллетт именно из-за табакерки дядюшки Джозефа, и хотя в том деле он не проявил свою проницательность в полной степени, но тем не менее, то расследование было одним из самых фантастичных и курьезных изо всех, в которых он участвовал. Тогда она была лет на десять-двенадцать моложе, чем сейчас, но по заверениям Хьюитта выглядела она точно так же, как и сегодня; иными словами, она была резкой, угловатой и казалась пятидесятилетней или чуть старше. В те времена приемную занимал не Керретт, а некий другой юноша. Хьюитт засиделся допоздна в своей конторе, дверь в приемную была приоткрыта, и он услышал, как кто-то вошел, а затем спросил: