— Ты потратишь впустую десятилетие тренировок? Жесточайшая наглость!

Дерево было скользким от многодневного пота.

— Нет! Дай мне еще порисовать!

— Ты упадешь на последнем испытании?

— Нет, тутон. Не впутывайте меня...

Лязг шестеренок заглушил меня.

— Это была простая просьба! Нарисуй искусство войны!

Мои глаза выпучились, когда они прижали меня к дыре.

— А я пытался!

— Проваливается!

— Я не знаю, чего ты хочешь от меня!

— Все, что мы когда-либо хотели, послушник. Успех.

Я ревел всю дорогу в миску с серыми помоями. В вышине гудели насекомые. Бесстыдный ветер завывал в траве. Где-то наверху я услышал треск сражающихся безлистных ветвей. Время от времени раздавался отдаленный стон или сдавленное дыхание, а затем снова тишина. Мои глаза были заляпаны грязью. Я разлепил веки и поднял голову, которая снова пульсировала, но на этот раз болью, а не жизнью.

Я смотрел, как кровавая вода поднимается вокруг моей ладони, потом вокруг другой. Сама грязь кровоточила красновато-коричневым цветом: частично земля, частично армия. Когда я оттолкнулся локтями, боль обожгла мой бок. Я понял, что вношу свой вклад в эту взбаламученную ботинками трясину.

Снова подул ветер, желая охладить меня. Я ощутил его северное наследие на своей бритой голове, ничем не отличающееся от моих собственных волос за пределами слияния. Мне было интересно, что я чувствую больше: свою усталость или усталость этого тела. Теперь я дрожал, наполовину обескровленный и прижатый к хлюпающей грязи. Я толкнул еще раз и почувствовал, как что-то уперлось мне в ноги.

Повернув голову, я встретил косой взгляд мертвеца без нижней челюсти. В другой стороне лежал неизвестный, лицом так глубоко в грязи, что я сначала подумал, что они обезглавлены. Ерзание на ногах подсказало мне, что позади меня лежат еще тела. Мягкая кожа прилипла к твердой кости. Это было безошибочно. Я пополз. Это было все, что я мог предложить жизни: два локтя и немного сил, чтобы ими воспользоваться. Я возблагодарил бога за свой укушенный холодом нос и за то, что он отгонял вонь от окружающих меня людей. Маленькие милости имеют большое значение, когда милосердие — это все, от чего вы зависите. Я проклинал тутона с каждым усилием, иностранный язык выплевывал плохо сформированные слова. Моя ненормативная лексика напугала чайку, прилетевшую поковырять тела. Он попятился, хрипло каркая. В следующий раз, когда я уперся локтем, земля застонала. Сильная хватка — сила, которой обладает только умирающий человек — обхватила мое запястье. Я стоял неподвижно, наблюдая, как пятно грязи врезается в белок глаза, кровавое пятно рта, розовое горло.

— С-спаси меня. — Я почувствовала, что потребность спасти себя пересилила меня, и освободился, пнув мужчину в голень.

Он охнул, обмякнув, и я почувствовал, как меня охватывает стыд. Хотя он все еще моргал, я продолжал ползти, содрогаясь не только от ругани и потери крови. Выжженный кратер манил меня внутрь, и я свернулся в клубок в его колыбели. Черная земля пахла уксусом, гнилью. В центре его в каком-то поклонении небу застыл обгорелый скелет.

— Еще один!

Грубые руки схватили меня за одежду и поволокли обратно в грязь. Боль в боку вызвала фейерверк в моих глазах.

— Гребаное щитовое отродье!

Холодная сталь нашла мое горло прежде, чем я успел проблеять хоть слово. Я не чувствовал боли, только тепло, покидавшее меня. Я отказывалась дышать, тонуть в собственной крови. Я цеплялся за глаза, лягался, как мул, но это ничего не меняло. — Умри, еретик!

Прежде чем тьма поглотила меня, я почувствовал, как их грубые руки начали обыскивать и ощупывать мое тело. Кожа была снята с моего запястья. Я почувствовал, как мои конечности упали на пол, безболезненные из-за отсутствия ощущений.

Я моргнул, увидев огромный холст, опрокинутый на край. Краска игнорировала гравитацию, падая вбок, как будто ее сдуло штормом. Я почувствовал холод камня на висках и вернул мир в нормальное положение. Я осталась там, мои колени дрожали, пока я смотрел из-под нависших бровей на ненавистное существо, в которое превратилась картина. Это не было похоже ни на одного врага, с которым я когда-либо сражался. Чем больше я проводил кистью, тем больше кожи она носила, тем больше брони я наклеивал на нее. Я задумался, сколько мне придется потратить, чтобы выяснить, почему я начал бороться с этим в первую очередь. Десятилетие работы Обучение… Должно быть, он почувствовал, как я раскачиваюсь. Он заговорил, чтобы напомнить мне, что он здесь.

— Покажи мне. Последний шанс.

Я приклонил колено. Моя рука нашла разбросанную кисть, и я стащила ее с камня. Один шаг. Я задержался на мгновение, чтобы собрать немного слюны. Два шага — и я уже нацелил кисть на холст, как копье. Три шага. Мои колени снова нашли камень, содрав кожу. Я все еще был слишком онемевшим от усталости, чтобы заметить это. Я поднял кисть, чтобы нарисовать воздух, и пока он танцевал, я протянул руку и свернул ему шею. Зеленая краска испачкала мою ладонь. Я размазал жидкость по лицу. Пауза была настолько напряженной, что я ожидал, что ее нарушит негодующий рев.

— Вы не хотите рисовать? — последовал вопрос.

Мне захотелось рассмеяться. Я только поперхнулся и выплюнул на камень что-то красное.

— В этом нет смысла, тутон.

— Потому что ты не можешь этого сделать?

Я обрел чувство юмора, издав хихиканье, острое, как задремавший кремень.

— Нет. Не потому, что не могу.

Собравшись с силами, я, спотыкаясь, подошел к своему холсту и положил руки на самые темные краски, какие только смог найти. Размахивая руками, как ветряная мельница, я утопил свою картину. Когда контейнеры опустели, я взялся за нее руками, размазывая ее по всем частям тела, до которых мог дотянуться. Когда я закончил и задыхался, как гончая, мой зад снова коснулся пола. Я не хотел смотреть на него. Его скрытое лицо не выказало бы того неудовольствия, которое я хотел бы увидеть.

Я потерпел неудачу и хотел сгореть, а не зачахнуть. И кроме того, с таким же успехом я мог бы танцевать на пути вниз, навстречу смерти. Это был последний шанс сделать это.

— Объяснись, послушник.

— Потому что, тутон, это невозможно, — выдохнул я, снова рассмеявшись. — Потому что в войне нет искусства.

Целую вечность он оставлял меня лежать на холодном полу, разглядывая картины, на которых не было ничего, кроме покачивания головами и разочарованного пожатия плечами. Если бы у меня была слюна, я бы плюнул в них.

Ответом тутона, когда он пришел, был медленный хлопок. Я услышал шарканье ног и почувствовал, что меня волокут по полу.

— Молодец, послушник.