Ben Galley — Exibition  

© 2009 by Ben Galley — “Exibition”

© Константин Хотимченко, перевод с англ., 2022

На поле боя время состоит не из минут, а из часов. Оно измеряется непрекращающейся пульсацией измазанного грязью черепа. Это еще одна капля пота, попавшая в глаз. Это количество окровавленных тел, лежащих позади вас. Нет ни сейчас, ни позже, есть только смерть или выживание. Времени нет места на поле боя. Оно дает свою мантию бойне и прячется на периферии, ожидая, чтобы снова иметь значение, когда вся кровь прольется. Земля извергла еще одну лужу солоноватой воды, когда я развернулся. Его сломанный кончик меча просвистел мимо моего уха, срывая с меня волоски. Кровь брызнула мне в лицо, когда мой клинок рассек его плохо обтянутый кожей живот. Ошеломленный, он рухнул в трясину, крича при виде своих кишок, распластанных на грязных ладонях и дымящихся на рассветном холоде. Я рассматривал его шею, но его железный ошейник поцарапал бы мой меч. Я оставил его вопить, когда копье пыталось пронзить меня насквозь. В этом сжатом мире, в кольце тумана и визжащей стали мое существование было не более сложным, чем то, кто кого может убить. Моя единственная борьба в жизни заключалась в том, чтобы быть быстрее. Лучше. Сильнее.

Это была ужасающая простота, и я цеплялась за пульсирующую боль во лбу, постоянное напоминание о том, на какой стороне существования я нахожусь. Зимние деревья отбрасывали скелетообразные тени на дымку там, где чародеи начали разводить костры. Грифельно-серый туман приобрел болезненное свечение, колеблясь между зеленым и желтым цветом желчи. Жалобный вопль прорезал грохот проклятий и смертей, когда трясина поглотила человека целиком.

Просто роковая оплошность на плохо выбранной почве. Никакого славного размаха и столкновения сверкающих рядов, это военный быт. Славы здесь было не больше, чем в кабацкой драке на болоте.

Топор метнулся к моим ногам. Шаг в сторону, и он срезал дерн с холмика позади меня, остановившись в черепе трупа. Те, кто думает, что смерть на поле войны приносит мир, глубоко ошибаются. Мой новый враг охотился за мной, подняв шипастые кулаки, туман закручивался вокруг его цепей и кожаных пластин. Рев сорвался с его иностранного языка, когда он потянулся ко мне. Я резко оборвал его, сделав умный шаг и вонзив свой меч по самую рукоять ему в грудь. Рев превратился в бульканье, но пламя в его глазах отказывалось угасать. Его кулаки опустились мне на плечи, ища шею. Железные перчатки сомкнулись, сжимая мою кожу. Я схватился за перекладины меча и дернул. Багрянец полился по каналам, смачивая мои руки. Мужчина вцепился только сильнее. Я поперхнулся. Чувствуя, как горит моя грудь, я крутил лезвие снова и снова, пока не просверлил в его груди дыру такой величины, что мог бы использовать ее как окно. Только тогда он запнулся, закатив глаза до налитых кровью белков. Он рухнул на бок, его лицо было в темной луже, а перчатки все еще были на моей шее. Я мог дышать, но рвалась на свободу. Он держал меня крепче, чем ревнивый любовник.

Изумрудный огонь расцвел за туманом. Над болотом прокатился гром, а вместе с ним и горячий ветер, от которого вздымались стены моего маленького мирка. Вместе с ним появились тела: некоторые из них были просто тенями, проносящимися высоко сквозь туман, другие врезались в массы, как стрелы баллист.

Я заметил, что одна из них все еще извивалась, когда летела, ее ноги были охвачены огнем. Ближайшая трясина спасла ее кости, и ее приземление окатило меня вонючей водой. Когда она встала на дыбы, она все еще кричала. Я видел, как вода бурлит вокруг нее, и зеленое свечение искрится между ее движениями. Она потянулась ко мне, и я увидел, что ее глаза горят тем же болезненным огнем. Когда ее одежда начала падать хлопьями вокруг ее белой кожи, прежде чем огонь сделал ее черной, я увидел клеймо на ее груди. Именно тогда я услышал смысл ее визга. Не из-за ее собственной боли, а из-за моей и цвета знамени, которое мы разделяли.

— Я... я не могу его удержать! БЕГИ! — Скользкие руки вырвали мой меч, порезав при этом ладони.

С отчаянным усилием я рубанул по рукам трупа. Моя периферия работала на меня. Мой взгляд был прикован к чародейке, теперь поглощенной зеленым огнем. Ее глаза светились белизной сквозь огонь. Я почувствовал, как хлопнуло освобождающееся запястье, и вырвался на свободу. Спотыкаясь о мертвые ноги, я пополз на спине, с лицом, полным ужаса. Быть обманутым жизнью не по своей вине... Тогда пришло время, с радостью показавшее мне, как мало песка осталось в моих песочных часах. Так мало, и все же зерна падали, как снежинки. Я изрыгал проклятия, пока не почувствовал, как что-то вырвалось из моей груди. Я уставился на окровавленный наконечник копья, украшенный обрывками чего-то жизненно важного. На варварском крюке тянулась вена, все еще наполненная моей кровью. Я посмотрел на своего убийцу и увидел не холодную ухмылку, а разинутый рот с почерневшими зубами. Он смотрел не на добычу, а на чародея. В груди у меня что-то хрустнуло. Взрыв поглотил нас обоих, зеленый огонь был таким горячим, что я почувствовал, как плоть слезает с моих костей, прежде чем превратить меня в пепел.

Меня душила рвота. Я сопротивлялась грубым оковам. Ледяная вода утопила меня в бодрствовании. Голос прогремел в моем сознании.

— Развяжи его.

Я был освобожден, и прежде чем мои глаза смогли осмыслить окружающее, я встал на дыбы и рухнул на холодный камень. Я почувствовал грубую одежду на своей коже. Никаких следов потной брони. Никаких мокрых сапог и рассветного холода. Никакой боли от меча в руке. Пальцы оказались у моих колен. Я чувствовал плоть, а не обугленные костяшки пальцев. Этот мир исчез, хотя пульсация все еще царила в моей голове. Я открыл глаза и увидел пыльный песчаник, потемневший от пота. Я сделал вдох, поперхнулся и некоторое время отхаркивался желчью. До меня донесся голос, тяжелый от снисходительности.

— Еще одно потраченное впустую слияние, послушник?

Я посмотрел через плечо на койку, где лежал сверток. Я вспомнил пятна черной сажи на его ткани, и на этот раз они заставили меня содрогнуться. А чего я ожидал? Выжить дольше, чем она? Это был не путь слияния.

— Вы ничего не хотите сделать?

Проследив за путаницей трубок мимо извилистых колб и ламп, я посмотрел на балкон высоко надо мной. Теперь вдоль его края горели свечи. Должно быть, за закрытыми ставнями стояла ночь. Их мерцание никак не освещало лицо тутона. Он расхаживал по комнате, выдавая свое нетерпение.

Зарычав, я заставил свои ноги работать. Мои босые ноги шлепали по твердому полу. Я схватил кисти со стола. Краски ждали меня, снова наполненные и блестящие. Я заставил себя сфокусировать взгляд на холсте. Моя шея хрустнула, когда я осмотрел ее широкие края, каким-то образом ослабив давление в голове. Краска потекла, когда я принялся за работу. Огромные цветные дуги заслонили мои предыдущие усилия, стирая сверкающих генералов и капитанов скупыми мазками моей кисти. Я выбрал болотно-бурую и одним взмахом руки обезглавил половину армии. Сверху донесся какой-то шум.

— Еще одна попытка, послушник?

— Ты просил совершенства, тутон. Я намерен его предоставить.

Только шлепанье его босых ног ответило мне. Тяжесть дней, проведенных в этом зале, лежит между нами. Я чувствовал, как его раздражение проникает в мою вымазанную краской и рвотой яму. Это только подстегивало меня. Я воткнул кисть в грифельно-серый цвет и окутал свою сцену гнетущим туманом. Время снова потеряло смысл, пока я рисовал. Я не был художником. Это не было любовью к моему ремеслу. Это была еще одна битва. Труд для моего собственного улучшения, а не холст.