Мимо шалаша пробежали белые слоны, тащившие в своих хоботах огромные бревна. Тяжкие слоновьи ступни двигались с удивительной быстротой, из-под них, как пули, летели во все стороны обкатанные каменья. Вослед хвостатым тушам промчался ветер.

Спустя немного времени мастера увидали вчерашнюю свою знакомую. Она подошла к шалашу и сказала, что Хозяин Горы велел им всем явиться и выслушать его приказанья.

Девушка привела их к воротам храма, кровля которых покосилась и готова была вот-вот рухнуть, и отошла в сторонку.

Хозяин Горы-балдахина обмахивался опахалом из перьев и глядел на белых слонов, что стояли на коленях во дворе храма, уткнув бивни в землю и уложив перед собой прямые длинные бревна. Дух Горы повелел белым слонам и шестерым мастерам подняться с земли. И мастера следом за Духом вошли в храм.

В рядах колонн — малых, стоявших по краю, средних и главных — многих колонн недоставало, иные покосились и треснули, не в силах нести и дальше высокую тяжкую кровлю, выложенную пятицветными изразцами черепицы, массивные деревянные замки, стропила и балки^[157]. Из фундамента храма было выворочено и унесено бог знает кем немало каменных оснований колонн; исчезла и большая часть плит, которыми вымощен был храм. Мастера оглядели здание и про себя решили, что это Царь вод похитил колонны и камни во время наводнения. Кто же, кроме него, посмел бы вторгнуться в Верхний храм? Колонны храма вытесаны были из стволов сумаха — да не простого, а золотисто-желтого с разводами и полосами наподобие рыбьего плавника. И исчезнувший камень был не просто диким камнем, а переливчатым мрамором. Конечно же, это Царь вод нанес храму такой ущерб. И теперь Хозяин Горы призвал их восстановить здание.

— О Высочайший дух гор, в храмах, подобных вашему, утраченные колонны заменяют обычно опорами, выточенными из старых балок. Если сделать это искусно, никто не заметит подмены.

Дух Горы-балдахина, переступая через огромные дыры, зиявшие в каменной кладке крыльца, стал спрашивать мастеров, почему обязательно надо обтачивать старые балки и заменять красивые колонны.

— Благоволите, о Высочайший дух гор, преклонить слух к нашим словам; мы всегда поступаем так, когда не хватает дерева на колонны. Всего утрачено шестнадцать колонн, а во дворе лежат лишь девять стволов сумаха. Если же делать колонны из разного дерева, нарушится, на наш взгляд, вся красота. Просим вас объявить свою волю, чтобы мы могли приступить к работе.

— Как был поставлен храм прежде, так и извольте его восстановить. Никаких замен и перемен! Неужто в горах у Нас мало сумаха с узорами наподобие рыбьих плавников, ужели не хватит переливчатого мрамора?! О, Мы готовы даже, как говорят игроки, дать фору этому нечестивцу, который надеется, подняв воды, разграбить все наше драгоценное дерево и цветные камни. А семь недостающих стволов сумаха нынче же к вечеру доставят Наши белые слоны. Двор же и помещения храма вымостят мрамором каменщики и гончары.

Артель начала свою работу. Нелегко было мастерам вести счет времени, потому что здесь, на вершине, день не отличался от ночи и вечно светил неяркий свет, похожий на отблеск жемчуга. Случалось, правда, что небо обкладывало тучами и свет становился более тусклым. Тогда храм освещался полыхавшими как пламя лучами — их испускали настланные на крыше черепицы. И на каждом сверкающем изразце можно было прочитать четыре слова: «Кровля святилища Горы-балдахина». В такую пору особенно ясно высвечивались узоры на колоннах из сумаха, и каждому становилось понятным достоинство благородного дерева. В мерцающих отсветах изразцов разводы и прожилки древесины напоминали переливы золотых драконьих плавников.

Концы стропил и балок Верхнего храма украшены были резьбой, изображавшей четыре времени года и четырех чудотворных тварей: дракона, единорога, черепаху и феникса. На деревянных досках под потолком вырезаны восемь старинных предметов храмового культа. Искусство, с которым резец запечатлел все это в дереве, намного превосходило творенья земных ваятелей и резчиков. Шестеро мастеров, разделившись, подновляли резьбу: одни корпели над изображениями мечей, вееров, опахал из перьев, другие отделывали контуры звонких рогов, сумок со стихами и фляг из тыкв-горлянок, в которых обычно держат водку… Фигуры соединялись меж собою причудливыми извивами лент; искусно вырезанные парчовые гирлянды, казалось, вот-вот улетят ввысь.

Настал день, когда мастера начали вырезать на восьми створках алтаря воплощенья Восьми бессмертных^[158], но тут небо совсем посерело, а света чудесных изразцов явно не хватало для этой тонкой работы. Пришлось Хозяину Горы ударить в изогнутый полумесяцем каменный гонг, чтобы призвать в храм двух синих носорогов. Носороги стояли рядом с мастерами и освещали своими рогами линии, намеченные для резца. Рога их излучали голубоватый фосфорический свет. Странные звери пряли ушами, слушая стук долот и звон стамесок, непривычным звучаньем своим тревоживших безмятежную тишину горного леса.

Хозяин горы не раз и не два разрешал мастерам выпить водки из белых каменьев, и они засыпали, хмельные, без памяти. Однажды старый Шэн, пробудясь от пьяного сна, увидал, что лежит на земле, примостив голову на хоботе белого слона, тут же белые гиббоны резвятся, обрывая миндаль и бросая плоды в храпящих людей, а рядом фиолетовые водяные курочки расклевывали черные, как эбен, бутоны орхидей.

Сегодня мастера из деревни Чангтхон высекали на закраинах досок, обрамлявших навес, витую бахрому, отделяя сквозной прорезью каждую нить. День шел за днем, и восстановление Верхнего храма приблизилось к концу. Старый Шэн с грустью думал о том, что скоро им придется спуститься с Горы. Здесь, на вершине, они могли сколько душе угодно рассуждать и спорить о чудесах потаенных лесов и гор; но стоит уйти отсюда, и им никогда не сыскать обратной дороги на Гору. Да и там, внизу, на равнине, никто из них не посмеет и словом обмолвиться с земляками о диковинах и чарах здешнего мира.

И еще старый Шэн печалился, что недалек день, когда Святой дух Горы снова вручит каждому из шестерых мастеров острые листья бамбука.

ХАРЧЕВНЯ «СВЕЖЕСТЬ»

Кхэу пришел в провинциальный центр, пожалуй, слишком рано. Поправив висевший за спиной вещевой мешок, он оглядел базарные ряды, крытые соломой. Нигде ни души. Ну, не беда; солнце вот-вот сядет, и соберется вечерний базар. Он вспомнил вдруг, как приятель, недавно побывавший здесь, говорил: «Слушай, а ведь по сравнению с дореволюционными годами, народу прибавилось. Ну, не здорово ли, кругом война, а население растет?! Вечерами, куда ни сунься, всюду полно людей: все идут куда-то, сидят, стоят на каждом углу. Базары-то, базары — на прилавках, в корзинах полно всякой снеди! Шум, толчея, пересуды…»

Подойдя к соломенной хижине с вывеской «Парикмахерская», Кхэу заглянул в «салон» и, увидав свое отражение в кривоватом зеркале, рассмеялся и громко сказал:

— Прошу не искажать мою неотразимую внешность!

Мастера, — за неимением клиентов они сами восседали на табуретах перед зеркалами и, чтоб не испортить руку, тихонько клацали длинными ножницами, — как по команде, дружно уставились на него.

— Смотрите не переутомитесь, — снова засмеялся он и двинулся дальше.

Городок был совсем невелик; Кхэу и сам не заметил, как очутился на окраине. Тут на глаза ему попалось небольшое кафе. Выглядело оно необычайно уютным и привлекательным, может быть, потому, что не было в нем никаких сверхсовременных кухонных приспособлений, которые почему-то всегда вызывали у Кхэу мысль о гильотине. Термосы, посуда — стеклянные стаканы, чашки с блюдцами, тарелки, — все было чисто вымыто, и девушка, подававшая кофе, могла бы сойти за пример аккуратности и чистоты; но здесь не чувствовалось той «медицинской стерильности», один лишь вид которой лишает еду и питье всякого вкуса.