В летописи мирной битвы за освоение края будет, несомненно, отведено достойное место топографам и геодезистам, геофизикам и геологам, буровикам и транспортникам. Они как бы заново открыли болотную и таежную страну в среднем течении Оби. Благодаря их усилиям и самоотверженности засверкала на геологической карте страны звезда первой величины — Васюганское газовое месторождение с дебитом почти миллион кубометров в сутки. И если прежде самой крупной кладовой голубого огня считалась Газлинское в Узбекистане, то пальма первенства перешла теперь к Васюганскому месторождению. На границе двух областей открыто Соснинско-Советско-Медведевское нефтяное месторождение, о котором специалисты говорят, что оно перспективнее Туймаэы.

Лет десять назад, когда нефтеразведчики пробурили скважины, они обнаружили — случайно! — железорудный клад. Оказалось, что это лишь малая часть колоссальной «рессоры», протянувшейся в меридиональном направлении от Алтая до Енисея. Только в одном месторождении с центром на левобережной обской речушке Бакчар заключено более ста десяти миллиардов тонн руды, из коих третья доля пригодна для открытых разработок. И вокруг этого железорудного бассейна, сравнить с которым можно лишь Курскую магнитную аномалию, не утихают споры.

Нам не раз в пути приходилось слышать доводы сторонников и противников бакчарской руды. Одни утверждают: эти рудные запасы можно разрабатывать столетиями и их хватит, чтобы снабжать сырьем всю черную металлургию Сибири. Но им возражают: слишком дорого обойдется оно из-за далеких и необжитых мест. Одни утверждают: роторные экскаваторы, мощные земснаряды вскроют даже двухсотметровую толщу песка и глины над пластами. А им опять-таки возражают: нам не нужен чугун по цене золота, поскольку качество руды невысокое, да и залегает она среди коварных плывунов.

Этот спор по-своему примечателен. Примечателен заботами и тревогами. Ведь прежде такого не бывало. Бывало иное: приезжали сюда каторжными дорогами, мечтали вырваться из топей болот или покорно угасали в гибельных местах, которые поминали только лихом. И если раньше путешественники взирали на здешнюю глухомань глазами иностранцев, то сегодня люди стараются по-хозяйски осмыслить предназначение устрашающих болот и водных пространств.

Лоскутья одеяла летят за борт

Ученые знают все. Они знают даже, кто как спит. Оказывается, птицы, ночующие на ветвях деревьев, практически спят стоя. А цапли и аисты достигли невероятного артистизма, поскольку позволяют себе ночью поджимать одну ногу. Оригинально спят некоторые южноамериканские попугаи: попросту висят вниз головой, зацепившись лапкой за сучок. Самая сырая постель, несомненно, у чаек, которые спят на воде. Утверждают еще, что животным снятся сны. Слонам, говорят, видятся по ночам кошмары, отчего они отчаянно трубят. Нас не преследовали кошмары. И сны редко посещали членов экипажа. Потому что в путешествии приходится спать по-всякому: на биллиардном столе, на ступеньках сплавной конторы, на палубе брандвахты, в комнате предварительного заключения.

Заметить надо, однако, что чаще мы спим, как и все водоплавающие — на мягком ложе речной волны. Иногда даже на полном моду за штурвалом «Горизонта». Впрочем, утверждать так наверняка трудно. Не было случая, чтобы кто-то из экипажа　признался в этом. Обыкновенно же капитан, если его покидает последняя надежда разомкнуть свинцовые веки, гонит катер к берегу, бросает якорь и досматривает сладкие сновидения.

А через час-другой — и не без помощи обжигающего кофе! — снова ведет «Горизонт» в кромешную тьму.

В общем, ночная вахта — дело серьезное. И к ней готовимся, как к последнему в жизни сражению. Строжайше запрещалось чем-либо мешать помощнику капитана, когда он уединяется в кокпит, дабы в благодатном сне набраться сил перед ночным бдением. В это время мимо могут проплывать идиллические пейзажи. Может случиться землетрясение (мало ли что еще придумает заскучавший в одиночестве капитан!). Но об этом помощник узнает лишь после того, как прозвенит звонок будильника — сигнал к смене вахты.

Отстояв положенную шестую часть суток, капитан сдает, как полагается на солидных судах, вахту и беззаботно перелезает в кокпит. В тот самый, который, если верить старым морским справочникам, являл собой на парусниках этакое углубление в корме, где размещались рулевой и пассажиры. Прежде кокпитом называли кубрики для гардемаринов, наверное, из-за «петушиного» характера их обитателей: «кокпит» с английского переводится как «петушиная яма». «Горизонт» унаследовал от своих парусных прапрадедов название в переносном и прямом значении слова.

Квадратного метра кокпита, может, и хватило, если бы тут не содержалось в полном беспорядке все имущество экспедиции. Впрочем, о беспорядке — это так, к слову. Устранить его выше наших сил. Хотя созерцание хаоса иногда рождало всплески хозяйственного энтузиазма и желания навести наконец порядок на собственном судне. Увы, повторяем, это невозможно. Самое большее, чего мы достигаем, — устройство постели, которая по диагонали пересекает кокпит. Свободный от вахты может сидеть тут. И даже спать.

Представьте позу помкапитана, который собирается заснуть в кокпите. Голову он сует под переднее сидение — подальше от мотора и ничем не прикрытого вала, который дает в среднем две с половиной тысячи оборотов в минуту. Как ни крутись, плечо непременно упрется в двухсотлитровую бочку с плохо притертой пробкой. Старый фамильный чемодан, приспособленный под инструмент и запчасти, своим кованым углом постоянно нацелен в поясницу. И наконец, дюжина вечно вибрирующих канистр, над которыми возвышались рюкзаки, образует щель, куда надлежит просунуть ноги, прикрыв их одеялом.

Ложе, как видите, не совсем подходящее. Но сменившийся с вахты исходит из того, что какое оно ни есть, а усталость все равно свое возьмет. И мотор, который ревет в полутора метрах, не помешает. Наоборот! Привычный голос его усыпляет, как райские напевы. Мотор чувствуешь даже во сне. Будто второе сердце. Один из нас утверждает, что и в сонном забытьи следит за тем, как работает расшатавшийся сальник гребного вала. Словом, если ГАЗ-51 шумит — все в порядке! Плывем.

И в тот безоблачный тихий вечер, когда Борис только задремал перед ночной вахтой, мотор вдруг визгливо взвыл и осекся на противной высокой ноте.

Борис вскочил с постели. Увидел недоуменное лицо капитана. Повернулся к замолкнувшему двигателю. А там крутятся еще какие-то лохмотья, скрежещет металл, сверкают искры.

— Кажется, одеяло… — сказал он.

— Какое одеяло?! — спросил Владимир и прыжком достиг моторного отделения.

Пока Борис судорожно ощупывал пространство вокруг себя в поисках очков, Владимир в состоянии тихой паники созерцал картину катастрофы.

— Все одеяло на валу, — молвил наконец он.

— Придется списать.

— Хорошо, что в него не были завернуты твои ноги. Их бы тоже списал?

— Теплое было. Шерстяное.

— Сколько раз предупреждал: не суй ноги в моторное отделение!

— Да ведь потянулся немного. Во сне все-таки.

— Но откуда эта проволока на валу? Какие-то пружины еще?

— Накрутило… Черт бы побрал эти две тысячи оборотов в минуту!

— Слушай! Так это же провода датчиков! Точно! Все по-оборвало.

— Может, сначала вал освободим?

— Давай ножи. Надо резать.

Более изощренного наказания придумать невозможно. Не так-то просто разрезать солдатское одеяло. А тут его намотало вместе с проволокой и пружинной оплеткой на вал, над ним навис бензиновый бак — не подступиться. Едва руку просунуть можно. С двух концов принимаемся кромсать ножами тугой свалявшийся ком.

С остервенением рвем неподатливую шерсть, а проволока рвет кожу на руках. Над катером уже звенит хищная песня комаров. Лицо и руки покрыты бензином и маслом вперемешку с собственной кровью. Но даже этот дьявольский бальзам не отпугивает крылатых негодяев. Пускаем в ход кусачки. И бывшие провода датчиков летят за борт вслед за зелеными лоскутами одеяла.