Потерян счет времени. Никого уже не интересует, куда влечет нас течение. Исчезли знакомые ориентиры. Быстрый, маневренный на ходу катер теперь выглядит, как раненый медведь: свирепо и без разбора движется по неведомой водной тропе. Движется то кормой, то бортом.

Черт возьми! Кому пришла идея взять в поход это одеяло?! И почему оно такое огромное? Кажется, накромсанных лоскутьев хватит на чехол для катера. А на валу еще намотано несколько слоев. Лезвия ножей теперь лишь царапают по шерсти. Проволочный клубок поддается еще хуже. На пределе отчаяния продолжаем стричь и резать. Причем без всякой надежды, что после всего этого заработает мотор.

Все кончается тем, что мы включаем зажигание. Затаив дыхание, Владимир поворачивает ключ на приборной доске и нажимает педаль газа. Нажимает еле-еле. Будто на самое больное место нашего мотора. А тот вздрагивает, словно после сна, и, наверное, вспоминает о своем предназначении. Вал крутится. Соскакивают с него остатки одеяла и куски проволоки. Двигатель берет уверенный тон, но… Появляются в его баритоне какие-то незнакомые нотки: стучит вал. Вернее, не вал, а сальник. Ему, значит, досталось больше всего. Надолго ли его хватит?

Однако это не последний сюрприз того вечера. Уже в сумерках, когда принялись выбирать берег для ночлега, дно «Горизонта» сотряс удар. Короткий и твердый. Он пришелся на корму. Очевидно, топляк. Корпус выдержал. Во всяком случае трещины не дал — забортной воды не обнаружено. Но самое худшее произошло с винтом. Скорость сразу упала.

Из записок пессимиста

Все утро после аварии блуждаем, как слепцы, меж унылых островов, похожих друг на друга. На низких берегах нас дразнят судоходные знаки, которые ведут не известно куда. Ведь мы знаем, что находимся не на самой Оби, а на одной из ее больших проток. И неведомо, сколь долго еще проглаживали бы «ушибленным» днищем «Горизонта» бесконечные водные тропы, если бы не услышали вдали трубный глас обского скорохода.

Мы спешим навстречу большой воде, ища спасения от мелководья на главном фарватере. Держась его, мы можем за час-другой достигнуть Колпашева.

Эта радость избавления из цепкой власти голубой паутины лишь немного скрашивает пасмурное настроение. Из головы не идет вчерашнее происшествие. На сердце остается тревога. Винт по-прежнему барахлит. Рулевой, как никогда прежде, внимательно высматривает реку впереди по курсу. Будто ведет катер среди купающихся. Каждая щепка в его глазах вырастает до размеров топляка. Наподобие того, что накануне в темноте едва не торпедировал «Горизонт».

Ему, наверное, вспоминаются те страшные речные истории, которые подобно легендам бродят по берегам наших рек: при встрече с топляком «Ракета» потеряла подводное крыло… в нос самоходки ударило сосновое бревно, его извлекли только в сухом доке… пассажирский теплоход потерял управление после того, как под лопасти попало дерево крепкой породы. Да мало ли еще каких бед на реке рождает небрежение сплавщиков?

А «Горизонт» движется тем временем все тише и тише. Капитан явно осторожничает. Словно сверяет курс по известной пословице: не доглядишь оком — заплатишь боком. Но не по душе это помощнику — ворчит:

— Эдак мы появимся в Колпашево только в воскресенье.

— Ну и что?

— То есть как что? А где будем винт ремонтировать?

Капитан не удостаивает своего помощника ответом. И тот, явно недовольный, склоняется над дневником. А в раскрытой тетради — первозданная чистота. Не пишется… По школьной привычке помощник капитана принимается грызть карандаш, что, однако, запрещено делать экипажу. Карандаш — один на двоих. Им по очереди заполняем и вахтенный журнал, и походный дневник.

Когда-то карандаш был огромен. Больше даже «Великана», что продается в «Детском мире». Его привез знакомый из Швеции. Как сувенир. И на его лоснившихся лаком боках было немало занятных картинок: олень, впряженный в легкие нарты, какая-то островерхая башня на берегу моря и андерсеновский малыш Нильс в своих деревянных башмачках и алой шапочке летел на спине серого гуся. Этот экзотический карандаш пылился бы среди подобных ему сувениров, пожалуй, долго, если бы не пришла однажды мысль проверить его деловые качества в путешествии. Хватит ли его на все летнее плавание или нет?

Говорят, обычным карандашом можно писать очень долго. Его короткий грифель способен провести линию длиной шестьдесят километров. Им можно написать даже пятьдесят тысяч слов. Целый роман! Ну, а нашим грифельным гигантом мы надеялись содеять и не такое.

Да, мы возлагали на него большие надежды. И во время плавания, когда из четырех рук экипажа освобождалась хоть одна, она овладевала карандашом. И он был безотказен. Уж чего только не терпела от него бумага! Да и сам пережил немало'—обтерся, полинял, сточились его восхитительно мягкий грифель и древесная оболочка. Не стало уж более прелестных лакированных картинок: ни мальчика Нильса, ни рогатого оленя. Они были принесены в жертву путешествию. Не напрасно ли?

Оставшийся вершок карандаша подтачивало время. И еще школьная привычка одного из членов экипажа — в минуты задумчивости вгрызаться в древесину.

И вот теперь эта пагубная (для карандаша, конечно) наклонность мешает виновнику рассказать на странице дневника всю правду об аварии. А он не испытывает ни малейшего желания писать об этом. И только потому, что сам был виновником приключения с шерстяным одеялом. Но у него нет другого выхода: первая же проверка дневника привела бы к домашнему скандалу. И летописец, вынув изо рта карандаш, принимается писать.

Он трудится честно. И скоро в походном дневнике появляются такие строки:

«Выбросив по лоскуткам одеяло за борт, истерзав свой слух звуками раненого мотора, мы отступаем. Отступление есть отступление. Стыдно и обидно. Без рыданий пережили потерю одеяла. А переживем ли несостоявшееся плавание к старому каналу? Готовились к свиданию с ним. Собрали целое досье. Прочитали горы книг. И все теперь ни к чему.

Как это все-таки глупо! Доплыли уже до устья Кети. Если бы все было благополучно, минимум через пять дней дошли бы до старых шлюзов, осмотрели их и вернулись обратно. Старые каналы — наша общая слабость. А их, кстати, не так уж много осталось на земле. Этот же — один из немногих. Причем особый — сибирский. Не знаю, выпадет ли удача увидеть его вообще когда-нибудь».

Обь-Енисейский канал

Наша спутница — старая карта страны, увидевшая свет за двадцать восемь недель до Великого Октября, — знает немало любопытного. И пришло время рассказать об одном открытии, совершенном не без ее помощи. Хотя в данном случае правильней было бы говорить как раз о противоположном — о «закрытии».

Если посмотреть на эту почтенную карту, то заметишь непременно, как близко подходит дуга Средней Оби к Енисейскому руслу. Их протоки подобно ветвям деревьев тянутся друг к другу. Особенно близко сошлись две «ветви» — обская Кеть и енисейский Кас. Впрочем, тут нет еще никакого сюрприза. Соседство двух великих сибирских рек заметно на любой иной карте. Но стоит вглядеться попристальней в пустынное междуречье — разглядишь прямую зубчатую линию. Она-то и обещает открытие! Потому что, как гласит сопроводительная надпись, это Обь-Енисейский канал.

Вот так выглядит на прежней карте единственный в Сибири шлюзованный водный путь. А на нынешней он «не выглядит». Нет его! На таком же по масштабу чертеже можно отыскать реку Кеть, дивясь ее замысловатым петлям, которые она выписывает от истока до устья. Отметишь про себя: прибавилось тут селений (на старой карте они все больше «юртами» называются). Вот уж пальцем ведешь от устья вверх по течению и читаешь названия деревень и поселков. А в них — голоса и запахи тайги. Мохово… Палочка… Рыбинск… Белый Яр… Клюквенка… Ягодный Мыс (это, правда, чуть в сторонке, на притоке Орловка)… Красная Курья… Усть-Озерное. А на Малом Касе иные названия. Более солидные, что ли: Казанцева (на самой границе Томской области и Красноярского края), Александровский шлюз.