Ну, хотя бы тем, что незадолго до этого мы пересекли шестидесятую параллель и повернулись спиной к Ледовитому океану. И с того момента всем северным ветрам, набиравшим уже осеннюю силу, была предоставлена возможность дуть «Горизонту» в корму.* Достигнув Соснино, мы обнаружили, что «переехали» на последний лист лоции, с помощью которой плыли довольно долго — от устья Иртыша. Наконец, еще одно обстоятельство: в трех километрах выше селения мы покинули территориальные воды Тюменской области.
Итак, пройдена граница двух областей — Тюменской и Томской. До этого невидимого рубежа, размытого волнами Оби, мы проплыли от Тюмени 1692 километра. А лоция подсказывала: бежать водой еще немало — 1179 километров. Это до финиша, то есть до Новосибирска.
Вот каковы здешние масштабы! Не сибирские ли просторы внушают фантастам мысль о том, как тесно стало на планете?! Ведь их герои завоевывают космические дали. А тесен ли землянам отчий дом? Конечно, нас не может не тревожить беспредельность земли, как тревожила она далеких предков. Некогда человек видел ничтожно малую частицу необъятности. Несколько сот километров пути внушали ужас, как бесконечность. Властители империй ничего не знали о других континентах. Когда первопроходцы или искатели приключений покидали родной берег, они навсегда прощались с близкими.
Но какой переоценке подверглись расстояния на протяжении жизни последнего поколения! Совсем недавно еще Сибирь нельзя было ни объехать, ни пройти: она не поддавалась измерениям. Но останется ли она такой завтра? Над реками и таежным простором, долинами и горами, где пролегали пути торговых караванов, современный самолет пролетает за час-другой. А космический корабль, промчавшись над Уралом и Сибирью, сжимает пружину времени до минуты.
Да, в наше время уничтожены расстояния. Они более не существуют. Не существуют ни физически, ни психологически. Провожая ныне знакомого в командировку на Чукотку («край света!» — ужаснулись бы наши прадеды), в Антарктиду, никто не испытывает чувства вечной разлуки.
И все-таки расстояния существуют. Наш век не отрицает их. Ведь не всем дано взяться за штурвал космического корабля! И это прекрасно. Прекрасно, что осталось не так уж мало мест на нашей планете, куда можно попасть только с помощью консервативнейших способов передвижения — пешком, на лодке или на спине верблюда. Даже уничтожив расстояния, человек не уничтожил расстояния!
С этой мыслью заставило нас примириться ежедневное соперничество с великой рекой. Всю бесконечность ее мы, может быть, впервые почувствовали у тихой пристани Соснино, одинаково далекой от начала и конца нашего плавания. Не оттого ли нас посетило ощущение одиночества, затерянности на гигантском водном пути именно здесь?
Мы пытаемся освободиться от него, листая речной атлас. Лоция, как, впрочем, и каждая карта, имеет чудесную особенность — сближать расстояния и обгонять время. Что ни лист — все тот же голубой лабиринт: речки и протоки, запасные и ложные фарватеры. Что ни лист — одинаково безвестные названия населенных пунктов: Лукашкин Яр, Киевская, Верти Нос, Карга, Каша, Пашня, Пыджина, Парабель, Камчатка… И рядом — Нарым.
Нарым… Нарым… Каких-то четыре сотни километров до него. А он все так же, как и в начале путешествия, невероятно далек. И чем чаще звучит в разговоре это гипнотизирующее слово, тем сильнее пугает своей отдаленностью.
Невольно вспоминаешь легенды, которыми обросло это обское поселение. Ведь оно для многих поколений было олицетворением гибельных мест, таких, как Петропавловская крепость или Александровский централ. Изучая историю сибирской ссылки, мы поняли, что Нарым по праву разделял с Тобольском мрачную славу надежной царской темницы, которая пополнялась после каждого взлета революционного движения. Впрочем, как утверждает статистика, острог, поименованный впоследствии столицей наместничества, так и не разросся до размеров города. На какой бы длительный срок ни высылались в Нарым бунтари, никто из них не оставлял мысли вернуться на запад. Возвращались, однако, не многие, ибо здешние непроходимые болота и таежные урманы надежнее решеток, кованых ворот и каменных казематов держали невольников. Недаром народная пословица гласила: «Бог создал рай, а черт — Нарымский край».
На языке хантов — коренных обитателей Обской долины — слово «Нарым» означает «болото». И это название одинаково подошло бы любому здешнему поселению. Напрасно тут искать крутолобые светлые яры, какими украшен Иртыш. Обские берега неприветливы и однообразны: либо низки и присыпаны слежавшимся песком, сквозь который пробивается редкий тальник, либо чуть приподняты и размыты, отчего неприступны, поскольку ощетинились рухнувшей стеной тайги. Даже острова, сглаженные и похожие на всплывшие средь реки пляжи, лишены таинственной прелести.
Но истинное проклятье здешних мест — болота. Сказать, что их тут слишком много, — значит ничего не сказать. В сущности они всюду, где нет свободно текущей воды. Да и берега реки тоже заболочены. Не потому ли нарымчанин и ныне предпочитает телеге лодку? Никакие представления о топях Центральной России не подходят к этим местам. Здесь болото нельзя ни обойти, ни объехать. Разве что самолетом облетишь.
Откуда же эти устрашающие водные пространства, которым, кажется, нет предела?
Весной расплещется Обь, разольется неоглядно. А кончится разлив лишь к середине лета. Тогда заспешит река в свои берега, оставляя после весеннего буйства песок, глину да карчи. Уйдет большая вода, понастроив береговые валы. Эти могучие возвышения в народе называют гривами. Сверху они и вправду напоминают конские гривы — узкие, поросшие редкой тайгой. Они-то и не дают воде уйти после разлива в главное русло. Талым снегам и летним дождям тоже не выбраться из западни: гривы не пускают. И застаивается вода в междуречье, зарастая тиной, травой да тальником. Вот так великая река рождает великие топи, оставляя человеку слишком мало суши.
Не так уж часто в прошлом бывали в этих диких краях путешественники. Полистайте их книги, и вы не найдете восторженности в описании природы и уклада жизни жителей левобережья Средней Оби. Автор знаменитого «Путеводителя по всей Сибири», изданного в 1904 году, В. А. Долгоруков писал, что Нарымский край занимает площадь размером более всей Франции, а жителей там не наберется «более 5–6 тысяч душ обоего пола», что целые местности этого края совершенно не исследованы, безлюдны и никем не посещаемы, кроме разве звероловов. Полвека спустя автор последнего путеводителя не нашел больших перемен, обновивших этот уголок дикой Оби. И он сообщил: «Из полезных ископаемых там больше всего торфа. Слой его местами достигает десяти метров толщины. Но кое-где недавно открыт и бурый уголь… Встречаются также минеральные краски: охра и другие».
Этих двух свидетельств достаточно, чтобы лишить энтузиазма нашего современника, собравшегося путешествовать по Оби. Но к счастью, путеводители, даже новейшие, старятся обыкновенно так же скоро, как географические карты.
Нет, не будем уверять, что томский Север стал ныне совсем не глухим, совсем не диким, хотя и теперь, рассказывая о нем, наговаривают столько небылиц, что трудно принять их всерьез. Нам, к примеру, поведали, что однажды здесь обнаружили село, где ничего не слышали о минувшей войне. С большим доверием мы относились к удивительным рассказам о здешних охотниках, которые по благородству своих обычаев и отваге, несомненно, превосходят героев Фенимора Купера. И все-таки: что же представляет из себя теперешняя нарымская Обь?
Невозможно исчерпывающе ответить на этот вопрос. Одно лишь очевидно: самая глухая часть Оби пробуждается. Сюда прибывают временные поверенные в делах прогресса — искатели природных богатств. Их палаточные селения часто встречаются на берегах реки. О них мы слышим, включая радиоприемник. У нас порой складывается впечатление, будто мы плывем в прифронтовой полосе, где действуют незримые разведчики, собирающие сведения перед большим наступлением. На соседних фронтах — сургутском и мегионском — нефтяная разведка сделала свое дело. Теперь наступил час нарымской Оби.
