У девушки был жених, который доставил ей много огорчений, и когда они расстались – улица приняла ее. Она позаботилась о ее нарядах. Теперь у девушки модные туфли цвета хаки и большая кожаная сумка, в которой есть французские духи, помада, тональный крем. Однажды в бар завезли чешское пиво, посетителей стало побольше, и у девушки появились золотые сережки. Это обстоятельство послужило предметом зависти.

– С раннего утра мою полы и протираю окна, а что за это получаю? Гроши!

– А я? Стою в магазине до позднего вечера, отпускаю товар в долг и не знаю, отдадут ли.

– А мне каково? Муж не работает второй месяц. Дармоед. Две руки, две ноги, а работу найти не может. Настоящий мужчина должен работать.

– Эх, была бы помоложе…

– Замолчи! Даже думать не смей.

– Это почему? За гроши работают дураки. Я в прислугах уже второй год. Если бы видели, как живут хозяева! В настоящих хоромах. И никто в этом доме не работает. Деньги крутятся в заокеанских банках.

– Так ведь не у всех родственники богатые.

– Грошовая работа – удел бедных, что и говорить.

По улице проходят две женщины. Они останавливают прохожих, вежливо улыбаются, задают вопросы: «Почему мир несправедлив? Как вы представляете царство божье?». Прохожие в растерянности. Они ничего не понимают. Кто-то делает вид, что торопится, кто-то сердится. Улица не для того, чтобы рассуждать о царстве божьем. Все это кажется подозрительным.

Рядом с баром маленькая парикмахерская. Она появилась на месте старой аптеки, которая когда-то занимала часть территории детского сада. Лучше бы остался детский сад. Улица, как и прежде, наполнилась бы детским смехом. Теперь детишки сидят дома возле телевизоров и компьютеров, редко кто выходит на улицу. Разве что маленький Гуго, у которого нет ни телевизора, ни компьютера, ни игрушек. Он с раннего утра торчит возле булочной. Сюда приходит Сильвия, приносит горячие булочки с корицей. Одну булочку протягивает мальчику: «Возьми, поешь; знаю, что голодный, знаю, что сирота».

Сильвия сдает комнату приезжим из Ирана. Иранцы любят Ереван: можно зайти в бар, посетить модный клуб, одеться современно, не боясь осуждения. «И зачем только армяне уезжают в Америку?» – они спрашивают об этом Сильвию.

«В Америке люди получают пособия, – пытается объяснить Сильвия. – Американское правительство обеспечивает им старость. А здесь, в Армении, никак не могут определиться с прожиточным минимумом. Для одних – пожизненная картошка с соленьями, для других – поездка на выходные в парижскую Гранд оперу. Вот армянское правительство и оказалось в очень трудном положении. Ведь вы сюда приезжаете с большими деньгами, – продолжает Сильвия всякий раз намекая на то, что за комнату могла бы запросить и подороже. – А у наших денег нет. Чем мы хуже других?».

Иранцы соглашаются: «Да, в Армении без денег тоскливо как-то. Восточные базары, дорогие супермаркеты, масса развлекательных заведений. Для кого все это построено?». Но Сильвия и этому находит свое объяснение: «Она вот квартиру сдает в аренду, а правительство – всю страну. Как называют теперешних хозяев Армении? Инвесторами. Вот они и хозяйничают, как хотят».

«Кстати, ваших богатеев тут много, – добавляет она не без ехидства. – Жаль только ереванцев становится все меньше и меньше. Сколько народу-то уехало. – Сильвии горестно говорить об этом. – Вспоминают ли они свою улицу, снится ли она им?».

«Снится ли она, как снилась Баграту, когда тот, совсем мальчишкой, оказался в плену у азеров. Бежав из плена, двенадцать лет скитался по белу свету вдали от своего дома. Теперь он выходит на улицу, за которой тупик и заброшенный завод, выходит, чтобы убедиться, что это не сон. Он проходит ее пешком до основной магистрали, останавливает маршрутку, чтобы доехать до работы в другой конец города. По выходным заходит в бар, встретив милую девушку, – здоровается»:

– Привет, красавица, почему у нас такие грустные глаза?

Девушка не отворачивается. Она знает, что Баграт – герой карабахской войны и что он долго возвращался на эту, ничем неприметную, улицу. Девушка улыбается Баграту, чтобы не расстраивать. Сколько героев не вернулось с этой войны, чтобы каждый мог жить на своей улице. Сколько?

Как-то Баграт сказал:

– Что бы о тебе ни говорили, поверь, ты – счастливая. Ты живешь на своей улице.

Девушка молчит, потом соглашается и думает про себя: «Почему он не встретился мне раньше?» Ей впервые захотелось поверить мужчине.

Теперь весна, середина мая. И как же пахнет вокруг сиренью.

В карабахских горах радостно и спокойно. Здесь все подчинено тем неписаным правилам, которые передаются из поколения в поколение. То ли ветры приносят их из небытия, то ли звезды тихо опускают на землю. Священное писание знают даже те, кто не смог бы его прочесть: с детства слышат истину в мудрых словах старцев…

Он влюбился в смеющиеся веснушки и копну золотистых кудряшек сразу же, как только их увидел. Тут даже сравнивать было не с кем. Она, конечно же, была той самой тварью из священного писания. Собственно, само слово уже женского рода, а в устах его матери звучало как пронзительно! Никакие другие значимые выражения не прилипали к ней так, как это, и он продолжал грезить о том, что когда-нибудь станет для этих смеющихся веснушек единственной парой. Как написано в священном писании.

С самого начала все складывалось в его пользу. Рыжуха, так звали ее из-за цвета волос, жила со своей подслеповатой и глуховатой бабкой в заброшенном доме возле старой мельницы на самом краю обрыва. Появились они, в этой богом забытой глуши, откуда-то с далеких краев. Старуха на слово «пришлые» не обижалась и как-то проговорилась, что не чужая она вовсе, что ее прадед по материнской линии в князьях ходил, и что половина земель здешних принадлежала ее предкам еще при русском царе. Над ней, конечно же, посмеялись, мол, старушка совсем умом тронулась, но жилье все-таки дали.

Тропинка, что шла от родника, вела к самому дому, другая поднималась от реки по крутому склону через лес. Он выбрал вторую. Казалось, никто его не видел, и никто ни о чем не догадывался. Что может быть хуже ненужных пересудов? Разве только бабка могла догадаться. Стара ведь, но уж не настолько, чтобы все забыть. Была у бабули одна только слабость. Любила она с утра прихлебнуть стопочку домашней водочки. Для здоровья. Надо сказать водку она делала отменную. Из туты, кизила, сливы. Да и кормились они домашним хозяйством: кто водочки купит, кто яичек свеженьких, молока или сыра козьего. Пенсия была совсем крошечная, но даже из нее выкраивалось немного для внучки на будущее. То сервиз модный прикупит, то полотенце банное. А перина у них по местным меркам была прямо-таки царской. Видать, не напрасно вспоминала она русского царя. Подслеповатая и глухая, она кое-что еще соображала. Вот этот паренек, что ходит к ним, как же он смотрит на ее внученьку, как же он на нее смотрит…

Паренек со временем перестал прятаться от недоброй молвы и стал чаще заходить в дом на краю обрыва. То дров наколет, то коз отведет на пастбище, то туты натрясет. Так бы и остался в этом доме возле старой мельницы. Так бы и остался…Какие же они пришлые? Самые что ни на есть родные. Пытался сказать об этом матери, но та оставалась непреклонной. Нет, она и говорить об этом не станет. Вот отслужит армию, там и решат, кого в дом приводить. Невест много. Да еще с каким приданным! Ей ли торопиться? Зная крутой нрав матери, спорить не стал, промолчал. Перед самым отъездом в армию пришел напоследок попрощаться. Бабуля по этому случаю две рюмочки на стол поставила, но волнения своего скрыть не смогла. Как же так? Кто первым постучит невесту сватать, тому и согласие нужно дать. В священном писании об этом ни слова, но в здешних краях почитали за истину. Видать, не торопятся сваты приходить в дом на краю обрыва. Как же так?

Осенью стали приходить письма. Их приносил горбун в старой потертой сумке. Горбун так давно работал на почте, что, казалось, и сгорбился от своей единственной ноши. Один почтальон на три деревни. Шутка ли? Бабка уж как радовалась, на радостях водочкой угощала. А ему что? Водка была крепкой, градусов семьдесят. После одной только стопочки жизнь в горах казалась горбуну еще прекрасней. Он напрочь забывал о долюшке своей нелегкой, о том, что родился вот таким уродцем. О какой-то там библейской твари он и помышлять не мог после того, как самая распутная тварь во всей округе ему напрочь отказала. Давно примирился со своим одиночеством и не прислушивался к мудрым речам. Только горько усмехался.