Чем дольше я слушал рассказ о жильцах старого квартала, тем больше терялся в догадках. А была ли Эмми Адамс вообще? Или все это сон, фантазия мистера Генри?

Я показал Вигену ее фотографию. Виген взял со стола лупу, потом положил ее обратно на стол, достал очки и стал внимательно разглядывать фотографию. Через пару минут он с сожалением развел руками и покачал головой.

– Так вы ищете эту леди? Она, должно быть, иностранка? Должен вас огорчить. Нет, ее здесь не было, быть может, у вас неверный адрес? Поверьте, такая девушка, появись на улицах нашего города, не осталась бы незамеченной. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я понимал и знал о трагическом, предвоенном времени, о том, что многих подозревали в шпионаже, не говоря уже об иностранцах. Виген предложил посмотреть старые фотографии, среди которых была фотография известного врача и его жены. Он достал потертый альбом в красном замшеватом переплете, подаренный ему знакомым фотографом. Врач и его жена выглядели самодовольными, сытыми буржуа. Маленькая, полноватая, с очень выразительными черными глазами и колючим хитрым взглядом, женщина была полной противоположностью Эмми Адамс.

Заметив растерянность на моем лице, Виген пытался меня успокоить.

– Не расстраивайтесь. Разыскать человека только по фотографии не так-то просто. Возможно, в этой истории имеет место случайность, если только у вашей леди не было способностей к перевоплощению. Например, в невидимку, – пошутил он.

Весь оставшийся вечер я просидел в одиночестве, нанизывая мысли на ту единственную нить, с помощью которой можно было распутать клубок старой истории. Что я имел? Возможно, предчувствие Генри его подвело, и ожидание какой-либо весточки от госпожи Адамс породило в голове мальчика фантазию о созвучности фамилий и имен. Странно, что Виген так и не вспомнил Эмму Адамян. Ведь именно она, если верить адресу на конверте, отправляла это письмо. Что же мне делать дальше? Генри остался в Сингапуре и ждет хороших новостей, которых у меня нет. Я решил не торопиться и на все сообщения Мари отвечал только одним словом – «стараюсь».

Рыжая осень окутала мягким, теплым светом, и всем другим развлечениям я предпочел пешие прогулки. Днем я спускался по каскаду, выходил к оперному театру и шел дальше, выбирая старые улицы города. Вечером бродил по Еревану, освещенному ночными фонарями и яркими рекламными щитами. Я смотрел на этот сплошной, блестящий поток огня, вспоминая город своего детства, погруженный в абсолютный мрак. Разве только звезды и луна никогда ему не изменяли. Неужели все так и было? – спрашивал я себя. Дом на Бюзанда я умышленно обходил стороной, чтобы не думать больше об Эмми Адамс и Генри. Дел было не так уж много, и я вошел в привычное русло спокойной, размеренной жизни, которую мог себе позволить только в Ереване.

К концу октября мою осеннюю идиллию неожиданно прервал ночной телефонный звонок. Звонил Генри. Он был очень взволнован и за что-то пытался меня благодарить. Спросонья я ничего не мог понять и уже готовился признаться в том, что Эмми Адамс не жила по тому адресу, который остался на старом, пожелтевшем конверте.

– Вы помните подарок, который подарили Мари? – неожиданно прервал он мои мысли.

– Конечно. Старинная серьга с зеленым аметистом, – ответил я, заподозрив неладное в его словах. Что если украшение было краденным?

Голос Генри куда-то пропал, я подумал, что, вероятно, еще сплю, но услышав его снова в телефонной трубке, понял, что это не сон.

– Это были ее серьги. Я не мог их не вспомнить. Она их никогда не снимала. Представляете, через столько лет она вернулась. Это невероятно, но ваш приезд в Сингапур оказался для меня знаковым, – продолжил он.

Она вернулась? Кто? Эмми Адамс, старинная серьга или его память? Я потихонечку стал забывать эту историю, и ее внезапное возвращение сбило меня с толку. Я плохо соображал, повторяя одну и ту же фразу – «Я рад, мистер Генри, очень рад». Но с какой стати мне было радоваться? Мистера Генри меньше всего интересовало мое состояние, он торопился рассказать мне нечто особенное.

Оказалось, что продавец антиквариата, у которого я купил сережку, рассказал Генри ее историю. Американка Эмми Адамс заметно выделялась в общей толпе сингапурцев, и не запомнить ее было невозможно. Она приходила в лавку, принадлежащую его отцу. Отец был с ней любезен чуточку больше, чем с остальными покупателями. После ее исчезновения, он предположил, что с девушкой случилось несчастье, и думал так до тех пор, пока однажды в лавке не появился моряк, предложивший свой товар – несколько жемчужин, среди которых была и эта серьга. Увидев серьгу, китаец обомлел. Он прекрасно знал, кому она принадлежала, и попросил объяснить, откуда она у него. Моряку нечего было скрывать. Тот рассказал, как все было. В Малакке на пристани он стоял с друзьями, когда к ним подошла взволнованная леди и попросила купить эту серьгу. Она очень торопилась на пароход; ей нужны были деньги, чтобы уехать в Америку. Никто не захотел взять серьгу, так как у нее не было пары. Помощник капитана, который случайно проходил мимо, видимо, пожалел ее и дал ей денег, а серьгу оставил моряку. «Что мне было с ней делать? У меня есть невеста, но я не могу подарить ей только одну сережку», – закончил он свой рассказ. Хозяин лавки щедро заплатил ему. Он все еще надеялся, что Эмми Адамс вновь появится в Сингапуре.

У меня не было оснований не верить Генри, хотя все, что он мне рассказал, казалось невероятным.

– У вас хороший вкус, Крис, – сказал он мне на прощанье, намекая на мой удачный выбор украшения, – теперь я спокоен за Эмми, теперь я знаю, что она добралась до Америки.

Он ничего не спросил об улице Свердлова. Меня это, конечно, удивило, но то, что я услышал от него, взволновало настолько, что, пожелав ему спокойной ночи, я так и не смог заснуть, возвращаясь мысленно к этой необычной истории. Кто же был отправителем письма из Еревана? Мне почему-то вспомнилась записная книжка бабушки Мари. Она лежала в ящике письменного стола. Там не было и намека на Эмми Адамс, но были другие адреса. «Что если взять “грузинский след’’?», – предположил я, примеряя на себя образ опытного сыщика. Эта мысль понравилась настолько, что до самого рассвета я изучал адреса с пометкой «Тифлис» пока не выбрал фамилию Асатиани. Асатиани Варвара Николаевна.

В грузинской столице я не пробыл и двух дней. Уточнив старый адрес из записной книжки, я направился в Душети, любуясь красотами Базалетского озера. Меня встретил сын Варвары Николаевны – Давид. Есть люди, которые располагают к себе своим исключительным обаянием. Таким был Давид. В его внешности угадывалась некая аристократичность. Он был высок, худощав с благородными чертами красивого лица. На вид ему не было и шестидесяти. Меня нисколько не смущало то, что он обращался ко мне на «вы».

Мы сидели в садовой беседке, сплошь укрытой виноградником, и пили вино. Осень в горах вызывает в моей душе ощущение праздника, особенно ее цветовая палитра – от золотистого до темно-бархатисто – синего и пурпурного.

– Я очень люблю этот старый дом. Он меня возвращает в прошлое. Порой кажется странным то, что я так детально помню некоторые обстоятельства: помню, кто как был одет, кто как говорил, – признался мне Давид. – Тетя Маша с моей матушкой были закадычными подругами, обе выросли в Тифлисе, обе принадлежали к известным родословным и очень этим гордились. Моя мать в девичестве носила фамилию Баратаева.

Я вежливо поддакивал. Ничего не подозревая об истинных причинах моего приезда, он стал рассказывать о княжеской фамилии Баратаевых и о тете Маше. Так он называл Марию Тер-Осипову. Давид оказался на редкость интересным рассказчиком, приправляя тонким юмором коротенькие истории. Одновременно он раскалывал толстое полено, чтобы разжечь костер для предстоящего шашлыка. На завтра были заказаны хинкали, которые, как он уверял, в этих краях готовят мастерски, и о моем планируемом отъезде на вечер не могло быть и речи.